Ложная девятка. Том одиннадцатый - Аристарх Риддер Страница 5

* * *

А вот то, что произошло дальше, стоило организаторам отдельных седых волос.

Советский блок программы изначально выглядел иначе. Земляне, Машина Времени, ещё одна-две приличные, согласованные, проверенные группы и всё, переходим к западным гостям. Так это виделось товарищам из идеологического отдела Моссовета, через которых проходила каждая бумажка, каждое имя, каждая строчка. Романовский СССР, это не вольница. Тут за каждым мероприятием стоит куратор, за каждым куратором, инструкция, а за инструкцией,кто-то, у кого может зазвонить телефон из очень серьёзного кабинета. да, страна меняется, да страна не та что раньше а дефицит это слово децитное. Но всё равно порядок есть порядок!

И когда в списке советских участников появились «Крематорий» и «Кино» телефоны зазвонил.

Нет, товарищи, это невозможно. Рок-клубовщина. Несогласованные тексты. Публика сами знаете какая. Зачем нам это на мероприятии такого уровня, с иностранными гостями, с телетрансляцией? Есть Земляне, есть Машина Времени, есть, в конце концов, еще десятки хороших и правильных коллективов. Всё проверено, всё надёжно, всё по-советски. Ну и что то дальше будут эти, как их, рок звезды и кумиры миллионов. Здесь вам не тут. Тут порядок и выслуга лет!

И тут на столе появился аргумент который перебил всё.

Товарищи! Эти группы ротируются на испанском радио. Их слушает Ярослав Сергеев, капитан «Барселоны», лучший бомбардир Ла Лиги, человек, которого знает вся Европа. Да-да, тот самый, кавалер боевого ордена и человек который собрал миллионы долларов для Армянской ССР, ага, верно. тот самый чемпион мира, да.

Mundo Deportivo в прошлом году опубликовала материал о его музыкальных вкусах. В Барселоне, городе, где Сергеев бог, идол и супергерой, на улицах звучит «Группа крови». По-русски. В каталонском городе. Представляете, какой это культурный экспорт?

И вот с этого места разговор пошёл совсем по-другому. Не контркультура, а культурная дипломатия. Не подпольщина, а демонстрация мягкой силы советского искусства. То что нужно с учётом текущего момента. Наша музыка покоряет Запад через нашего же футболиста. Фестиваль международный, западная аудитория ожидает. Разрядка по-романовски, только в культурном измерении, та самая открытость через силу.

Кто-то где-то поставил визу. Кто-то где-то снял трубку и сказал «согласовано». И Крематорий с Кино оказались в программе. Между Машиной Времени и Металликой.

* * *

Армен Григорян вышел к микрофону в чёрном, чёрная рубашка, чёрные джинсы, чёрные волосы, и первое, что он сказал, было:

— Мы посвящаем это выступление памяти погибших в Спитаке.

Тишина. Секунда, две. Потом рёв, такой, от которого у звукоинженеров за сценой, наверное, подпрыгнули стрелки на пульте.

И Крематорий заиграл.

Не так, как на кассетах. На открытом воздухе, в этом объёме, при этом количестве людей их музыка стала другой, мрачнее, гуще. «Безобразная Эльза», потом «Мусорный ветер». Григорян пел, глядя куда-то поверх толпы, и у него было лицо человека, который пришёл не развлекать, а сказать. Сказать и уйти.

Три парня из Еревана стояли, сцепив руки. Младший не плакал. Он пел,тихо, одними губами, не попадая ни в ритм, ни в ноты. И это было неважно.

Когда Крематорий закончил, аплодисменты были другими. Толпа аплодировала не группе. Толпа аплодировала тому, что было сказано.

* * *

Между Крематорием и следующим выступлением что-то пошло не так. Рабочие на сцене суетились дольше обычного, кто-то бегал с кабелями, из-за кулис доносился мат,- негромкий, деловитый, профессиональный мат людей, у которых не работает что-то, что обязано работать. Толпа ждала. Минута, две, пять. Кто-то начал скандировать, кто-то свистеть, кто-то просто сел на землю, жара, пыль, августовское солнце, воды на всех не хватает, потому что организаторы рассчитывали на двести тысяч, а пришло вдвое больше.

Потом мат за кулисами стих. Что-то починили. Или решили, что и так сойдёт.

На сцену вышел невысокий человек в чёрном. за ним все остльные музыканты группы которую знала вся страна.

Ни «здравствуйте», ни жеста, ни улыбки. Чёрная одежда, чёрные волосы, скуластое лицо, которое к августу восемьдесят девятого знала вся страна. Встал у микрофона. Взял гитару. Посмотрел на поле.

Тишина. Настоящая, абсолютная. Та, которая бывает только когда очень много людей замолкают одновременно и каждый слышит, как молчит его сосед.

Потом он ударил по струнам.

«Звезда по имени Солнце».

Четыреста тысяч голосов подхватили, не как подпевку, а как клятву. Вибрация шла не из динамиков, а из грудных клеток стоящих рядом людей. Кто-то потом рассказывал, что перестал слышать собственный голос — он утонул в общем звучании, и осталось только одно: единый гул, в котором нельзя отличить своё от чужого.

Цой не улыбался. Не работал с толпой. Не благодарил, не комментировал. Он играл. «Пачка сигарет». «Перемен». Песня за песней, и каждая была продолжением чего-то, что началось с первого аккорда и не прерывалось в паузах.

Когда он ушёл со сцены, так же молча, как вышел, толпа не сразу отреагировала. Несколько секунд стояли и молчали. А потом рёв. Долгий, протяжный, не аплодисменты, именно рёв, от которого задрожал воздух.

И только потом, когда этот звук стих и рабочие начали перестраивать сцену для западного блока, кто-то в толпе сказал то, о чём думали многие:

— А «Группу крови»? Почему не сыграл «Группу крови»?

Фестиваль шёл три часа. Настоящий начался только что.

* * *

Перерыв между советским и западным блоками был коротким, всего пятнадцать минут. Но за это время на сцене изменилось всё. Колонки, которые и так казались огромными, дополнились ещё одним рядом. Техники в чёрных футболках бегали с деловитостью людей, готовящих артиллерийскую позицию. Кто-то в первых рядах, увидев количество аппаратуры, негромко присвистнул.

А потом Хэтфилд вышел к микрофону.

И — нет. Не Master of Puppets. Не Seek and Destroy. Не то, чего ждали те, кто знал Металлику по кассетам, переписанным через три копии на бобинном магнитофоне.

Хэтфилд ударил по струнам, и из динамиков пошёл рифф, который знал каждый человек на этом поле. Только пропущенный через стену маршалловских усилителей, раздавленный, утяжелённый, вывернутый наизнанку, но узнаваемый. С первой ноты. С первой долей первого такта.

«Группа крови».

Толпа замерла. Буквально — замерла, как стоп-кадр. Несколько секунд ни звука, только рифф из динамиков, тяжёлый, как чугунная плита. Кто-то потом говорил, что подумал — ослышался. Показалось. Не может быть.

А потом из-за кулис вышел Цой.

Тот же чёрный, то же скуластое лицо, та же гитара. Он встал рядом с Хэтфилдом, невысокий, худой, рядом с широкоплечим американцем похожий на подростка, забредшего на чужую