Режиссер из 45г II - Сим Симович Страница 5

Володя подошел и крепко обнял её за плечи. Она была маленькой, почти хрупкой, и пахла домом — крахмалом, мукой и старой квартирой.

— Спасибо, мам. Ты у меня волшебница.

— Ой, скажешь тоже, — она легонько отстранилась, поправляя выбившийся седой локон. — Ты мне лучше скажи… Кольцо-то подошло? Не зря я его в эвакуации за подкладкой пальто прятала?

Володя улыбнулся, вспомнив вчерашний вечер в парке.

— Как влитое, мам. Аля была такая… Она даже плакала.

— Ну, девичьи слезы — это к счастью, — Анна Федоровна засуетилась у стола, выставляя на него старенькие фаянсовые тарелки с отбитыми краями. — Ты садись, ешь. Аля-то обещала зайти? Я ведь и на её долю приготовила. Нам теперь надо по-семейному всё обсудить. Свадьба — дело серьезное.

Володя сел на табурет, чувствуя кожей прохладу кухонного подоконника.

— Мам, мы с Алей думали… Может, не надо пышно? Время-то какое — кругом восстановление, люди в землянках еще живут. Распишемся тихонько, посидим вчетвером.

Анна Федоровна замерла с чайником в руках. В её взгляде на мгновение промелькнула та самая твердость, которая помогла ей выжить и дождаться сына с войны.

— Тихонько? Нет уж, Володенька. Ты у меня один остался. И Аля — девочка золотая, сирота, ей тепло нужно почувствовать. Пышно — это не значит богато. Это значит — с душой. Чтоб и соседи порадовались, и друзья твои с Мосфильма. Мы ведь Победу встретили не для того, чтобы в углах прятаться. Жизнь праздновать надо.

В этот момент в дверь коммуналки негромко, условленным стуком, постучали. Володя вскочил, опережая мать. На пороге стояла Алина.

Она была в своем сером пальтишке, которое уже давно требовало починки, но сегодня она казалась ему королевой. Её лицо было свежим от утренней прохлады, а глаза сияли таким чистым восторгом, что он на секунду онемел.

— Здравствуй, — тихо сказала она.

Он не ответил, просто притянул её к себе, вдыхая запах ветра и её волос. Алина доверчиво прижалась к его груди, и он почувствовал через тонкую ткань пальто, как бьется её сердце. Она подняла руку, и на тонком безымянном пальце блеснуло то самое кольцо — скромный символ их новой, общей жизни.

— Проходите, проходите, дети! — Анна Федоровна уже стояла в дверях кухни, вытирая глаза передником. — Чай стынет, оладьи остывают. Аля, деточка, иди скорее к нам.

За завтраком разговор тек неспешно, как течет река в безветренный день. В той, прошлой жизни Володи, завтраки были временем планирования графиков, проверки почты и обсуждения бюджетов. Здесь же обсуждали совсем другое: сколько отреза ситца нужно на платье, где найти мастера, который сможет починить туфли, и как распределить приглашения среди соседей по коммуналке.

— Петр Иванович из седьмой обещал помочь с патефоном, — серьезно говорила Анна Федоровна, разливая чай. — У него пластинки хорошие есть, довоенные. Танго, вальсы… А Клавдия Петровна сказала, что у неё сбережена бутылка наливки домашней еще с сорокового года. Настоялась, говорит, как золото.

Володя слушал их и ловил себя на мысли, что этот «народный» способ подготовки к свадьбе трогает его гораздо больше, чем самые дорогие банкеты, которые он организовывал для звезд шоу-бизнеса в 2025-м. Там всё решали деньги. Здесь — люди.

— Аля, ты о чем задумалась? — спросил он, заметив, что она молча крутит в руках пустой стакан.

Она подняла на него глаза, и в них была легкая грусть, смешанная с надеждой.

— Я просто подумала… Я вчера в училище была, забирала эскизы. Педагог мой, Степан Аркадьевич, сказал: «Алина, ты теперь рисуешь так, будто у тебя в красках солнце появилось». А я смотрю на твое кольцо, Володя, и боюсь. Боюсь, что это всё — сон. Что я проснусь в сорок втором, в эвакуации, и нет никакой Москвы, и нет тебя…

Володя накрыл её руку своей. Пальцы у неё были холодными, и он сжал их, передавая своё тепло.

— Это не сон, Аля. Это и есть настоящая реальность. Всё, что было до этого — и война, и боль — это была долгая ночь. А сейчас наступило утро. И мы теперь вместе будем его встречать. Каждый день.

— Правильно говоришь, сынок, — подтвердила Анна Федоровна, ставя на стол тарелку с остатками оладий. — Страхи эти пройдут. Работа поможет. У тебя ведь сегодня на студии важный день?

— Да, — Володя выпрямился, и в его взгляде появилось то самое сосредоточенное выражение, которое так нравилось Алине. — Сегодня собираю команду. Будем обсуждать полный метр. Директор дал добро.

— Полный метр… — прошептала Алина с благоговением. — Володя, это же такая ответственность.

— Ответственность, — согласился он. — Но я теперь знаю, про что снимать. Про нас. Про то, как мы возвращаемся к жизни.

Он встал из-за стола, подошел к окну. За окном Москва умывалась сентябрьским светом. По улице шел трамвай, звенел колокольчиком, люди бежали по делам, где-то вдалеке гудел заводской гудок. В этом несовершенном, израненном мире было столько правды и столько будущего, что у Володи перехватило дыхание.

— Мне пора, — он обернулся к женщинам. — Мам, Аля, я постараюсь не поздно.

— Иди, иди, — Анна Федоровна подошла и перекрестила его незаметным, быстрым движением. — На благое дело идешь.

Алина проводила его до дверей квартиры.

— Я буду ждать тебя вечером на нашем месте, — прошептала она, поправляя ему воротник пиджака. — Буду рисовать афишу к твоему новому фильму. В мыслях.

Володя вышел на лестничную клетку, вдыхая прохладный воздух подъезда, пахнущий мелом и дровами. Он спускался по ступеням, и каждый его шаг отдавался уверенным эхом. Первый этап его новой жизни был завершен — он нашел любовь, он обрел семью. Теперь начинался второй, не менее важный — он должен был создать искусство, которое станет зеркалом этого великого времени.

Он вышел из подъезда на залитую солнцем Покровку и зашагал к метро. Впереди был «Мосфильм», команда, которая ждала его слов, и чистый лист сценария, который скоро должен был заполниться живыми, настоящими судьбами.

Коридоры «Мосфильма» встретили Володю привычным, почти сакральным гулом. Здесь время текло иначе: за массивными дверями павильонов рождались миры, а в узких проходах между монтажными пахло уксусом, целлулоидом и крепким чаем. Проходя мимо афиш довоенных лент, Володя чувствовал, как в нем просыпается не просто режиссер, а хозяин своего дела. Каждый встречный — от осветителя в замасленной куртке до маститого актера — кивал ему с тем особенным уважением, которое не купишь за гонорары. Это было признание цеха.

Кабинет номер семнадцать уже не казался ему временным пристанищем. За те несколько месяцев, что он провел здесь, комната