Патриот. Смута. Том 17 - Евгений Колдаев Страница 47

Вновь осмотрел лежащих. Никто не подавал даже минимальных признаков жизни.

— Я заключил с ними договор. — Зло смотря на меня проговорил, словно плюнул он.

— Ясновельможный пан. Ты же рыцарь, как любит говорить мой знакомец и товарищ Сапега. Твой, к слову, собрат и тоже знакомец…

— Предатель. Пусть сердце его встанет от ужаса перед силами незримыми.

— Уймись. Богохульник. — Хмыкнул я. Говорил не громко. Рассчитывал, что слышать меня должен только он и телохранители. — Ты же шляхтич. В церковь…

— В церковь? Да ты не знаешь ничего. — Рассмеялся он. — Из-за незнания, неведения не страшишься, глупец.

— Чего мне тебя страшиться? Сидишь на цепи, как пес. — Смотрел на него пристально, изучал.

Чем больше видел, тем больше сомнения меня брали, что он человек из моего времени. Скорее действительно проникшийся учением какого-то мистицизма. Откуда только понабрался. Такое можно было ждать от скомороха, сельского бирюка, отпугивающего остальных жителей, чтобы жить одному вместе со своими тайнами. А здесь ясновельможный пан, и говорит такое.

— Ты не понимаешь. — С улыбкой на лице произнес Лисовский. — Ты даже не мыслишь сил, которые стоят за моей спиной. Я ангел. Я зверь с черными крылами из тумана и хмари. Она отметила меня. И я служу ей.

— Кому? Ты же про нашу, русскую Ягу говоришь. Верно?

Он дернулся, в глазах его легкое безумие на миг сменилось страхом.

— Пан, ты ищешь оправдания всем злодеяниям в сказках? Ты убивал людей, жег села, города…

— Все во славу ее. Она дала мне силу. Ты… Ты не понимаешь. — Он ощерился. — Эти оковы не удержат меня. Нет. Не удержат. И ты не сможешь убить меня. Я! Я часть этого леса.

— Этот лес, часть Русской Земли, Лисовский. Ты! Здесь! Чужой!

— Ошибаешься! — Заорал он. — Я кормил ее. Я питал ее. И она ответила мне. Она дала мне сил. Я лежал в могиле с мертвыми, я вспарывал животы и смотрел что там. И увидел. — Лицо его стало совершенно безумным. — Увидел там ее лик. Лик самой черной ночи, господа и его невесты.

Чем больше я говорил с ним, тем отчетливее понимал, что он не совсем здоров. Что-то помутилось в его рассудке. Он уверовал в то, что является настоящим карающим мечом какой-то сущности. Дьявола в женском обличии. Но почему-то в его речах я видел смесь и нашей отечественной бабы Яги, и славянской богини Смерти Мораны и образ Лилит, Исиды, Гекаты. Смерть, ночь, хлад, болотные безжизненные топи, волки и вороны.

Неужто он, человек в летах, управляющий тысячами людей, действительно верил во все это и жил неся эту идею в своей душе? Или… Или настолько исказилась его эта самая душа от великих злодеяний, что этот человек стал считать себя чем-то большим, чем простой смертный?

Я смотрел на него и услышал за спиной громкое — «кар»! Ударили крылья, еще одни и еще. На ветви вокруг сели несколько крупных воронов.

— Вот! Вот ее дети! Ее слуги! — Лицо его исказила зловещая гримаса. — Они покарают тебя и освободят.

Где-то в лесу, далеко-далеко, на самой грани слуха, я услышал волчий вой.

Воинство мое, что окружало нас, дрогнуло.

— Думаешь? — Я усмехнулся. — Может это просто воронье пришло пожрать павших, полакомиться падалью. Да и волки, а что волки? Они кровь почуяли и придут ночью. Я здесь вот недавно медведя видел, и что? Тоже твой помощник?

Лисовский ощерился.

— Ты лучше мне ясновельможный пан скажи, как так вышло, что если ты такой весь… — Слово вертелось на языке. — Могущественный, то отчего не сам по себе? Рес-публиции служишь.

— То не я ей! То она мне! И сам император Деметриус.

— Брешешь. — Рассмеялся я ему в лицо. — Это же вор, скоморох и дурак Псковский. Всем ведомо. Сидорка. Какой он царь?

— Кого хочу! Того царем и зову! У вас москалей своего — то нет. Все… Все! — Взревел он громко, дернулся в цепях. — Все вы в моей власти.

Очень грозное откровение.

— Слушай, а вон те, что на тебя руку подняли. Полковники твои, чего же они — то?

— То… То… — Начал он отнекиваться. — То происки ведьмы лесной. Испытать их. Их всех. И… — Он затявкал, вновь рванул стальные оковы, зашипел словно безумец. — И! И! Всех их пожрет. Дай только ночи дождаться.

— И что, все они с тобой повязаны? Все кровь проливали?

— Они братья мои! Они клятву давали на лысой горе. И… И! Она теперь за ними всеми явится. — Он облизнул губы, уставился мне прямо в глаза своим полубезумным взглядом. — Только я! Только я ее истинный помощник. Я ее длань, ее меч. А эти, прах, пыль, тлен. Как и ты. Как и ты… — Улыбка безумца перекосила его лицо. — Как и ты, царик. Захочу тебя помилую, захочу пожру.

Дышал тяжело, замолчал, но почти сразу же произнес уже без какого-то надрыва, вполне серьезно.

— Сам Плещеев мне клянется. И царик. Так что, целуй! Целуй сапоги мои и будешь жить! Баба ночная не придет к тебе. Из лесу не выйдет и воины твои не падут от длани ее.

М-да. В целом все что было нужно, я понял, узнал. Рес-публиция, это проект Плещеева и этого, уверовавшего в свое великое значение и какую-то лесную бабу. Видимо Ягу. Или какую-то еще бабу.

Я вздохнул, осмотрел своих бойцов. Даже Пантелей и Богдан стояли робко, озирались, мялись.

— Собратья! — Выкрикнул. — Этот черт польский всем голову задурил. Неужто убоимся мы! Мы! Православные этого пана, ставшего не паном, а скоморохом!

— Воронами черными, волками лютыми… — Забубнил Лисовский, смотря на меня.

Воинство малость в себя пришло, а я продолжал.

— Какой-то лях на цепи испугал вас, собратья? Речами своими дурными неуверенность в вас пробудил? В воинах русских, воинах христолюбивых, что с именем господа нашего в бой идут? Не поверю я в это! — Перевел дыхание. — Да! Речи черные, речи злые. Но! Не убоимся мы проклятий. И, если колдун перед нами, то! Сожжем за деяния не только против людей, земли, но и против души тех, кого убили люди его. — Вновь сделал вдох. — Он пугает нас! Собратья! Но он на цепи