Рекрутъ - Геннадий Борчанинов Страница 46

Нашу роту разместили на квартиры в гарнизонную казарму у цитадели, длинное здание из красного кирпича, чудом уцелевшее при обстреле, хотя целью оно было самой что ни на есть законной, военной. Внутри — ничего особенного, нары в два яруса, сундуки вдоль стен. Ополченцы уходили в спешке, побросав всё ненужное, в сундуках остались чулки и курительные трубки, и выбрасывать это оказалось почему-то очень неловко.

Порядок в казарме был прусский, образцовый, но я всё равно затеял большую приборку, парко-хозяйственный день, разве что без строганого мыла в вёдрах и пены по пояс. Полы выскоблили, всё отмыли, одежду простирали и прожарили. Артель возмущалась, но делала. Затем всем капральством пошли в гарнизонную мыльню, самую настоящую, с котлом и лавками, и мы долго отскребали от себя глину и пороховую гарь. Самое настоящее блаженство.

Вечерами писал письма, работы привалило столько, что не продохнуть, и я раз за разом выводил, в сущности, одни и те же слова. Мы в Пруссии, взяли Мемель, жив-здоров, всем низкий поклон, и так далее.

Одно письмо далось мне тяжелее прочих, про Артемия. Родных у него не было, ни отца, ни матери, а сестру выдали замуж, так что писать пришлось на приход, в котором его крестили. Бумаги в полку скажут только, что рядовой такой-то убит, и всё, и на том дело закроют. Так что я сел и написал, что жил Артемий честно, служил справно, погиб геройски, от неприятельского огня при взятии Мемеля, и просил за него молиться.

Спать под крышей после стольких дней марша и осады оказалось даже чуточку непривычно.

К исходу третьего дня город потихоньку начал оживать. Из лесов и ухоронок возвращались жители, скрипели телеги на улицах, кое-где уже стучали топоры и молотки.

На четвёртый день заиграли генерал-марш.

Приказ был короткий и ясный, вариантов для толкования не оставлял. Осадному корпусу предписывалось выступить на юг, на соединение с основными силами фельдмаршала Апраксина. В городе надлежало оставить гарнизон, и обер-комендантом назначили нашего бригадира фон Трейдена, а Пермскому пехотному полку выпала честь остаться в городе и наводить здесь порядок. Как болтали злые языки, командир Пермского полка до того боялся идти и драться с пруссаком в поле, что дал взятку, лишь бы остаться в гарнизоне.

Кампания пятьдесят седьмого года только начиналась, и Мемель был в ней даже не победой, а разминкой перед основными действиями, первой ласточкой грядущих сражений. Сборы заняли сутки. Обозы вновь грузились провиантом, инструментом, рогатками, будь они неладны, порохом и припасами, и всем остальным, что необходимо солдату на марше.

А утром, на рассвете, вышли за городские ворота, даже не оборачиваясь. На рейде оставались корабли, над цитаделью развевался русский штандарт, над уцелевшими трубами курился дымок. А на кладбище у пригорка осталось лежать два десятка русских воинов, отдавших жизни при взятии этого города, и Артемий среди них.

Колонна вытягивалась, барабаны отбивали походный ритм, десятки тысяч башмаков выбивали летнюю пыль из просохшей дороги. Солдаты гадали, далеко ли пруссак и скоро ли их фельдмаршал Левальд, командующий войсками в Восточной Пруссии, осмелится выйти нам навстречу.

Я не гадал, я знал наверняка, куда вела нас эта дорога. Она вела нас к Гросс-Егерсдорфу.

Глава 20

От Мемеля осадный корпус уходил на юг, и лето входило в самый пик, как раз пока мы маршировали по пыльным дорогам, потея в трёх слоях одежды. Жара стояла такая, что на кафтанах выпаривалась соль, пыль поднималась до самого неба, а вечерами и ночами нас жрали комары, да такие злобные, каких я не видывал ни в карельских болотах, ни в псковских лесах. Шли налегке, с полупустыми ранцами за плечами, но всё равно выматывались так, что падали в конце дня от усталости.

Дни сливались воедино. Подъём затемно, чтобы пройти побольше, пока солнце не вошло в полную силу, час хода, десять минут привала, и так до полудня, там обед и большой привал, а потом снова шагать до самого вечера. Ноги мои больше не сбивались, загрубели точно копыта, и в этом плане жить стало гораздо проще, но я всё равно их берёг изо всех сил. Другие следовали моему примеру.

Вдоль дорог тянулись хутора, брошенные, порой сожжённые, с заколоченными ставнями, местные предпочитали уходить загодя, до прибытия армии.

Где-то через неделю мы влились в армию фельдмаршала Апраксина.

Никогда я ещё не видел такого столпотворения. Лагерь тянулся на несколько километров, точно белое море палаток до самого горизонта, и над этим морем стоял гул тысяч голосов вперемешку с конским ржанием, стуком топоров и прочей какофонией звуков. Пятьдесят тысяч человек, даже больше, и это не считая прилипших маркитанток, скупщиков и прочих авантюристов, рассчитывающих поживиться рядом с армией, точно падальщики.

На третий день главнокомандующий выехал посмотреть на свежие полки. Фельдмаршал Апраксин проехал вдоль строя, грузный, тучный, как гора, в мундире, блестящем так, что глазам становилось больно. За ним тянулась пёстрая свита в полсотни верховых, и солдаты потом весь вечер перемывали им кости. Болтали, что у самого фельдмаршала с собой целый обоз одних только кафтанов, да и его приближённые барахлом нагружены были под завязку. Чтобы, значит, во время похода ни в чём себе не отказывать.

— Богато воюем… — кисло ворчал Иваныч.

После этого смотра произошла главная перемена, нас переподчинили. Осадного корпуса больше не существовало, вместо него Троицкий пехотный полк приписали к резервной бригаде первой дивизии, под начало генерал-майора графа Румянцева.

Сам он бригаде провёл смотр на следующий же день, свои полки он объезжал безо всякой свиты, с одним только адъютантом. Молодой, плечистый, высокий, лет тридцати на вид. У нашего знамени он придержал коня, поглядел на Бессонова, на Мейендорфа, на строй солдат.

— Мемель брали, выходит? Ну, пороху, значит, нюхнули уже. Орлы! — похвалил он и поехал дальше.

По рядам пополз одобрительный шумок, солдатам новый командир понравился. А вот высокое начальство придерживалось иного мнения, по слухам, самому фельдмаршалу граф Румянцев не по нраву, оттого генерал-майор и поставлен в резерв. И другие слухи тоже ходили.

Дескать, Пётр Александрович никакой вовсе не Александрович, а Петрович. Отец его был царским денщиком, назвали его в честь императора, так что вокруг него ходили устойчивые слухи, что настоящим его отцом был Пётр Великий. Как по мне — такая же брехня, как и в моём случае.

И это оживило слухи о моём происхождении, про которые за время марша и осады все как-то позабыли. У нас, мол,