Дикое поле - Ник Тарасов Страница 45

— Ну, Сёма, — мрачно сказал Остап, когда мы отошли подальше. — Вот и дошли до своего часа. Как думаешь, выстоим?

Я посмотрел на серые, прогнившие зубцы частокола. На людей, которые лениво бродили по двору, пиная камешки, не подозревая, что они уже мертвецы.

— Шансов около нуля, Остап, — честно ответил я. — По всем правилам военной науки нас сотрут в порошок за пару часов штурма.

— И что делать будем? — спросил Митяй, и губы у него дрожали.

Я вспомнил лицо Захара, когда тот крушил турок своим крюком. Вспомнил глаза Беллы. Вспомнил, как я закрыл сделку с собственной совестью, когда решил выживать в этом времени.

— Будем ломать правила, братцы, — сказал я, чувствуя, как внутри снова встаёт холодная, расчётливая решимость. — Если нам суждено лечь, мы утащим с собой столько этих турок, что капудан-паша в Стамбуле ещё долго будет икать от злости. Объявляй сбор. Кончились разговоры. Начинаем дело.

Глава 13

Беда, как известно, не приходит одна. Обычно она тащит за собой целый табор родственников: панику, голод и болезни.

Нам пообещали, что смерть в лице янычарского корпуса придет через две недели. Но, как часто бывает в бизнесе, если у тебя горят сроки по одному проекту, обязательно рухнет сервер в другом отделе. В нашем случае смерть решила, что график — это условность, и явилась раньше. И не в сияющих доспехах, не под грохот пушек, а тихо, подло, со скрученными кишками и запахом нечистот.

Острог накрыло.

Первые «звоночки» прозвенели еще на следующий день после совета у Орловского. На утреннем построении не хватало пяти человек. К обеду слегли десяток. К вечеру стоны из куреней стали громче, чем разговоры у костров.

Дизентерия. Кровавый понос. Животный ужас любого полевого лагеря, косивший армии эффективнее любой картечи.

Наши враги работали на внешний периметр — жгли, взрывали, рубили. А эта тварь била изнутри. Она превращала крепкого казака, способного перерубить коня пополам, в трясущийся, бледный кусок мяса, который не мог отойти от выгребной ямы дальше, чем на три метра.

Мой десяток стоял особняком. Мы мыли руки, мыли тщательно свою посуду после и непосредственно до приёма пищи. Мы строго кипятили питьевую воду. Мы брили головы, не давая приюта вшам, разносчикам другой заразы (не дизентерии). И мы, к зависти остальных, оставались на ногах — здоровые, уверенные, готовые к бою. Не абсолютно защищённые, конечно: оставались мухи и чужие вещи, с которыми всё равно иногда приходилось иметь дело. Но всё же риски были гораздо ниже, чем у основных обитателей острога.

Это стало большим стрессом для Филиппа Карловича. Узнав, что гарнизон, который должен держать оборону против тысячи турок, буквально дрищет дальше, чем видит, наказной атаман впал в панику. Его аристократический нос не выносил даже намека на «миазмы». Он заперся в своей избе, приказав рейтарам никого не впускать, законопатил щели и, по слухам, сидел там, обложившись тряпичными лоскутами с уксусом и дымящимися пучками можжевельника, молясь, чтобы зараза не просочилась через бревна.

Управление в остроге дало трещину. Сотник Тихон Петрович, хоть и держался в дизентерии, но выглядел неважно — старые раны и возраст (достаточно солидный для того времени) делали свое дело, иммунитет был подорван. Он отлёживался в избе, стараясь победить хворь.

А люди падали…

И тогда я понял: пора вводить внешнее управление. Кризис-менеджмент в условиях биологической угрозы. Ждать приказа было некогда. Если мы не остановим это сейчас, туркам даже не придется тратить порох — они просто войдут в открытые ворота и добьют тех, кто ещё будет жив.

— Прохор! — рявкнул я, влетая в лекарскую избу.

Наш коновал, по своему обыкновению, был слегка под хмельком, но глаза его смотрели испуганно. В избе уже лежали вповалку семеро тяжёлых. Запах стоял такой, что резало глаза.

Кстати о Прохоре: хотя он и так помогал мне во многих делах и успел показать себя в бою у Волчьей Балки бок о бок со мной, держался он исторически всё равно особняком. В целях эффективности, с началом нынешнего военного положения, сотник распоря дился перевести Прохора под моё прямое начало и зачислить в мой десяток — до особого распоряжения. Пришлось коновалу постричься и побриться, всё как всегда.

— Слушай мою команду, — сказал я, не давая Прохору открыть рот. — Объявляется изоляция. Строго. Без исключений.

— Семён, да как же… — заблеял он. — Мест нету, травы мало…

— Травы — к черту. Сейчас будем заниматься химией. Бери Степана, Бугая, кого хочешь — и дуй к маркитантам. К Белле, к кому угодно. Мне нужен уксус. Весь.

— Уксус? — моргнул Прохор.

— Винный уксус. Самый крепкий, самый кислый, какой найдешь. Пусть хоть глаза выедает. Выкупай все бочки, плати расписками Орловского, моим честным словом, серебром — плевать. Чтобы через час здесь было все, что есть в остроге.

Затем я развернулся к Захару, который стоял у входа, мрачно поглаживая свой крюк.

— А ты, Захар, бери людей и организуй костры. Мне нужна зола. Много золы. Жгите все, но дрова берите лиственные — березу, дуб. Никакой хвои. Мне нужна чистая, белая зола. Просеять через сито, чтобы ни уголька не осталось.

— Сделаем, батя, — кивнул однорукий бандит, не задавая лишних вопросов. Он привык, что мои странные приказы почему-то всегда спасают шкуры.

Я действовал по наитию, вытаскивая из глубин памяти обрывки знаний из тех времен, когда лежал на диване в Тюмени и щелкал ролики на YouTube. Каналы про выживание, научпоп, «химия на кухне»… Странно, как мозг складирует «мусорную» информацию, которая вдруг оказывается ценнее золотого слитка.

Я понимал механизм. Дизентерия — это бактерии, шигеллы чаще всего. Грязь на руках — это транспорт. Чтобы разорвать цепочку, нужно убить транспорт. Мыла у нас было мало, антисептиков — ноль. Но у нас была химия предков.

Щелок и кислота.

К вечеру работа закипела. Курени гудели, казаки, которых еще не свалило, смотрели на нашу суету с подозрением. Григорий, конечно, не упустил момента. Я видел его, шныряющего между больными, слышал обрывки фраз: «Семён-то совсем умом тронулся… зелье варит… отравить хочет последних…»

Но мне было не до него.

Мы выкатили четыре огромные бочки. Две поставили прямо перед входом в харчевню — единственное место, мимо которого не мог пройти ни один ходячий. Две — у лекарской избы и отхожих мест. Две — на кухню поварам.

В первую бочку