Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин Страница 44

Я писал о его учёности, о его прямоте, о его привычке самому подавать чай гостям. О том, что у него в Артуре кабинет простой, без всяких украшений. О том, что Стессель его не понимает, но и не давит. О том, что Кондратенко единственная фигура в Артуре, на которой держится сухопутная оборона, и что от его жизни и здоровья сейчас зависит судьба крепости.

В конце письма я сказал одну фразу, ради которой всё и писалось:

«Государь мой батюшка. Я Вам пишу о Кондратенко не для того, чтобы Вы его наградили. Награждение преждевременно. Я Вам о нём пишу для того, чтобы Вы его запомнили. Когда у нас в Артуре сложится, а сложится, не сегодня и не завтра, будут многие приходить к Вам с разными версиями того, кто что сделал. Я бы хотел, чтобы среди этих версий у Вас на полке памяти лежала и моя. По моей версии Артур держится на Кондратенко. По моей версии всякое предложение наградить или возвысить Стесселя должно быть сверено с тем, что в крепости работает Кондратенко. Я об этом Вам говорю заранее, чтобы потом не пришлось говорить впопыхах».

Я письмо запечатал. Отдал Северцову. Северцов отвёз его лично на телеграф в специальном пакете, с курьером до Иркутска, далее по железной дороге до Петербурга, с пометкой «Лично государю императору».

Я это письмо писал два вечера. И когда я его, наконец, запечатал, я понял, что я сегодня сделал ещё одно из самых важных дел за всю эту жизнь. Я подложил государю под подушку образ Кондратенко. Я знал, что государь его прочтёт. Знал, что запомнит. Это была у меня впервые попытка влиять на государя не по делу, а по картине мира.

Это был большой шаг.

Десятого апреля я выехал из Харбина в Хабаровск.

Линевич меня провожал на вокзале, как обыкновенно. Митя погрузил наши вещи. Селенин с конвоем казаков занял свои места в задних вагонах.

— Николай Иванович. Возвращайтесь.

— Вернусь, Николай Петрович. До Ляояна.

— До Ляояна.

— Берегите себя.

— Берегу.

Мы пожали руки. Поезд тронулся.

От Харбина до Хабаровска мы шли пять суток. Дольше, чем обыкновенно, потому что по дороге я останавливался в Никольск-Уссурийском у Михеева, в Спасском у Клочкова, в Раздольном. Я смотрел, как у них тыл работает. Тыл работал обыкновенно. У Клочкова в Спасском за прошедший месяц через лазареты прошло четыре эшелона раненых с Артура (с миноносцев, с «Цесаревича», с «Ретвизана»). Все направлены в лазареты во Владивостоке и в Хабаровске. У Михеева в Никольске добавилось два батальона из Уссурийского казачьего войска, выставленных Зарубиным по моему распоряжению. У Раздольнинского интендантского склада запасы по муке, крупе, патронам на три месяца боевых действий.

Всё, что я три года готовил, работало.

Пятнадцатого апреля я был в Хабаровске.

Селиванов встречал меня на вокзале. С ним Будберг, Соломин, Кречетов, Воронин. Артемий стоял за их спинами, по обыкновенной своей привычке держаться в третьем ряду. У него на лице было выражение, какое у него обыкновенно после долгой разлуки, без всякого выражения. Это и означало, что он рад.

Я обнял Селиванова. Не пожал руки, а обнял. Это у меня с ним впервые. Селиванов сначала растерялся, потом неловко обнял меня в ответ.

— Николай Иванович.

— Андрей Николаевич. Я Вам спасибо скажу не сейчас. Сейчас поехали домой.

— Поехали.

Артемия я обнял тоже. Он смутился. Я ему сказал тихо:

— Артемий. Я по тебе скучал.

— И я по Вам, ваше высокопревосходительство.

Кречетова обнимать не стал, он этого обыкновенно не любил. Просто пожал руку, посмотрел в глаза. Кречетов кивнул.

— Николай Иванович. Я Вам в кабинете осмотр сделаю сегодня вечером.

— Сделаете.

Будбергу пожал руку. Соломину тоже. Воронина обнял за плечи, тонкого, лёгкого, как ребёнка.

— Яков Тимофеевич. Как у Вас?

— Хорошо у меня, Николай Иванович. Скучали.

— Я тоже.

Мы поехали в дом. У меня в коляске рядом с Селивановым голова была тяжёлая, не от усталости, а от тёплого. Я обыкновенно после долгих отъездов возвращался в Хабаровск как в обыкновенное место. А в этот раз я возвращался как в свой дом. Это было для меня новое.

У дома на яру нас встречали обыкновенные хабаровцы. Несколько десятков человек. Их никто не созывал, они узнали о моём приезде из утренней телеграммы, какую Селиванов отдал в городскую полицию для отчёта. Полиция, видно, проболталась. И вот они стояли — мещане в воскресных пальто, бабы в платках, мальчишки на ящиках у соседнего забора.

Я к ним подошёл. Снял фуражку. Поклонился.

Они мне тоже.

Один старик с длинной седой бородой, в стареньком тулупе, вышел вперёд.

— Николай Иванович. Мы рады, что Вы вернулись.

— Спасибо, отец. Я тоже рад.

— Вы Артур поглядели?

— Поглядел.

— А как там, наши держатся?

Я долго смотрел на старика. У него на лице было то простое русское выражение, какое бывает у людей, у которых сын или племянник на войне.

— Держатся, отец. У них хороший командир. Роман Исидорович Кондратенко.

— Дай Бог.

— Дай Бог.

Я поклонился ещё раз. Они мне тоже. И разошлись.

Я зашёл в дом. На лестнице меня встретил лев. Тот самый бронзовый лев на угловой полке. Я его прошедшие три месяца не видел. Он стоял, как стоял. Артемий, видно, его за это время обтирал. Я ему сказал тихо:

— Здравствуй, лев.

И поднялся к себе в кабинет.

В кабинете было всё как было. Стол. Чернильница. Тетрадь в обыкновенном месте в верхнем правом ящике. Книги на полках. На столе три аккуратные стопки бумаг от Соломина, отсортированные по срочности.

Я сел. Открыл первую стопку.

С этого момента моя обыкновенная служба возобновилась.

Май и июнь тысяча девятьсот четвёртого года прошли по плану.

В Маньчжурии Линевич наращивал корпус. К концу мая у него под Ляояном стояло пятьдесят две тысячи человек. К концу июня шестьдесят восемь. Резервы шли непрерывно по Транссибу. Японцы за это время медленно, осторожно подтягивали к Фынхуанчену свои силы и двигались на Цзиньчжоу, чтобы перерезать сухопутную связь Артура с Маньчжурией. Это в моей памяти у них получилось двадцать шестого мая. В этой жизни тоже получилось, того же числа. Цзиньчжоу мы потеряли, как по учебнику, потому что туда у Линевича у меня не было резерва, который мог бы держать. Артур оказался отрезан от Линевича сухопутно.

Но в этой жизни у нас работал альтернативный канал.