Алексей Волков - Клинки надежды Страница 44

И вроде не кадет перед первым свиданием. Если подумать, то все в жизни уже было. Прогулки под луной, страстные объятия, любовь настоящая и любовь продажная, расставания и встречи, измены, предательства. Раден давно относился к женщинам спокойно, без излишней суеты. Попадался момент – пользовался им, нет – не особенно огорчался. Помнил, что будет жить – будут и женщины, а нет – на том свете воспоминания ни к чему.

Сейчас же он стоял на ступеньках и, соблюдая видимость спокойствия, курил. Перекур все-таки, не просто отдых.

Черт, как любит приговаривать Сухтелен! Как же заставить себя войти внутрь? Порой необычайно трудно сделать простейшую вещь. А ведь не сделаешь – и будешь потом проклинать себя за упущенный миг возможного счастья.

Гусар же, в конце концов!

Последний аргумент подействовал. Раден отбросил недокуренную папиросу и со вздохом (решительно не получилось) вошел в здание.

Заданные словно невзначай вопросы, путаные неопределенные ответы… Слава Богу, навстречу вышел Барталов, достаточно бодрый по случаю утра и отсутствия свежих раненых.

– Здравствуйте, милейший барон! – Стоило доктору хоть раз поговорить с кем-либо подольше, и он считал своим долгом беседовать с ним каждый раз, когда позволяла обстановка и время. – Вы слышали новость из этого, как его, Рябцева? Целое село оборотней! А я, так сказать, надеялся, что случаи буквального превращения человека в животных останутся единичными. Похоже, процесс идет по нарастающей.

– Павел Петрович, насколько помнится, начало революции было вполне нормальным. В смысле, не отмеченным ничем сверхъестественным. – Говорить хотелось о другом, однако Раден постарался быть терпеливым и соответствовать настрою доктора.

– Правильно заметили. – Барталов посмотрел на собеседника с долей уважения, что с ним бывало не очень часто. Да и больные, его обычные собеседники, предпочитали говорить о своих ранах, а не философствовать на общие темы. – Зверства случались с первых дней, но буквального, так сказать, превращения в зверя тогда еще не наблюдалось. Или для подобных злых чудес необходима некоторая критическая масса свободы? Перерастание ее в некое новое качество. Хотя, может быть, пробуждение скрытых способностей тоже требует времени. Беда в том, что у нас не хватает данных. Знать бы заранее, чем все, так сказать, обернется, можно было бы провести соответствующие наблюдения, а так…

– Так не до наблюдений ведь было, – напомнил Раден.

До конца перекура оставалось не очень много времени, и ротмистр чувствовал себя словно на иголках. Но как-то неловко было уходить от разговора, спрашивать без перехода об одной из медсестер, а уж идти к ней…

– Наблюдать, милейший барон, полезно всегда, – наставительно изрек Павел Петрович. – Я, например, смотрю на вас и вижу, как приятный во всех отношениях молодой человек разрывается между желанием повстречаться с некой особой и невозможностью обидеть меня. Полно, барон, разве можно обижаться на чувство?

Если бы Раден умел краснеть, обязательно покраснел бы. К счастью же для себя, отвык еще в первых классах кадетского корпуса и потому просто смутился.

– Ладно-ладно. Я же все, так сказать, понимаю и даже несколько завидую. Светлое чувство на фоне всеобщего изуверства – это, знаете ли, штука, способная перевернуть мир. – Барталов ободряюще хлопнул ротмистра по плечу и слегка подтолкнул его. – Идите, отважный герой! Ваша принцесса находится за третьей дверью слева. Одна, наедине с постельным бельем.

Доктор добродушно улыбнулся и двинулся дальше. Радену же не осталось ничего другого, как воспользоваться его советом. Пусть волнение заставляло сердце биться сильнее и каждый шаг давался с трудом, однако стоять в коридоре было нелепо.

– Можно?

Стук в дверь получился робким, несвойственным для бравого офицера.

Открыл – и обожгло ледяной голубизной глаз. Ольга взглянула так, словно не было вчерашнего вечера, а еще раньше – громыхающей выстрелами ночи, темной комнаты и Егерского марша, призывно звучащего вдали.

– Честь имею, Ольга Васильевна! – голос прозвучал глухо. Уж не понять, от волнения или недоумения.

– Здравствуйте. – Чувствовалось: если бы не воспитание, Ольга вполне могла оставить его приветствие без ответа.

– Я на несколько минут. Выдался небольшой перерыв в занятиях, вот и решил узнать, как вы здесь? – Слова казались банальными, но какими еще они могут быть при равнодушии другой стороны?

– Прекрасно, барон. Во всяком случае, здесь нет ни благородных странствующих рыцарей, ни легкомысленных девиц, в порыве благодарности бесстыдно бросающихся своим спасителям на шею! – отчеканила Ольга.

Не ожидал! Нет, конечно, друзья-офицеры добродушно посмеивались над ночным приключением Радена, но Ольга?! И при чем здесь бесстыдство, когда ничего подобного не было?

Будь Раден менее ослеплен своими чувствами, он мог бы уловить в словах девушки благоприятные для себя признаки. Когда человек безразличен, ему никто не станет пенять в вину ни мнимых проступков, ни подлинных.

– Никто мне на шею не бросался, – с пылкостью возразил гусар. – И вообще, по-вашему, я должен был проехать мимо и оставить девушку в беде?

– Не прибедняйтесь, барон. Мне все рассказали. Вплоть до того, как вы с ней целовались прямо на лошади.

– Во-первых, у меня конь. – На этот раз Раден был несколько смущен.

Пусть он не целовался с Верой, но, во всяком случае, был недалек от этого. Если бы не жест Веры, отдергивающей руку от «Владимира», кто знает, чем мог закончиться небольшой эпизод.

– Да хоть верблюд!

Раден представил себя на верблюде. Зрелище было бы еще то!

– Во-вторых, не знаю, кто вам рассказал о вчерашнем, однако в любом случае он все сильно преувеличил.

– Вы хотите сказать, что не дрались с солдатами, защищая секретаршу Шнайдера?

Даже кого защищал – и то узнала!

– Если это можно назвать дракой. Их разогнать – плевое дело.

Барон сказал, а затем подумал, что сказанное может восприниматься как откровенное хвастовство.

– Их хоть и было больше, но это же запасные. На фронте они не были, воевать не умеют, учиться этому не хотят. Таких можно взять нахрапом. Главное – нанести пару удачных ударов, а затем у остальных срабатывает стадное чувство, и они убегают прочь, – довольно подробно поправился Раден.

Сказал – и лишь тогда заметил, что слова падают в пустоту.

Ольга стояла рядом, можно дотронуться рукой, только глаза смотрели в сторону, а мысли явно витали где-то далеко.

Кто может точно сказать, о чем думает другой человек, особенно если этот человек – женщина? Раден не мог и даже не пытался. Для него было достаточно того, что думают не о нем. Неведомый благодетель приукрасил пустяковый эпизод, и вот барон стоит, без вины виноватый. Почти без вины. Только не считать же виной минутную слабость, тем более когда она ни к чему не привела! Каждый порою грешен в мыслях, но мысли – не дела.

– Вы очень лихой офицер, барон, – задумчиво произнесла девушка.

Неужели что-то слышала из напрасной речи?

– Я – обычный. Есть гораздо лучше меня.

– Вы очень лихой, – повторила Ольга. – Врагам от вас нет пощады, а после боя вы подчеркиваете свою лихость, кружа головы каждой встречной женщине в расчете на награду.

– Я никому ничего не кружу и никакой награды не требую, – как-то без воодушевления возразил ротмистр.

Назначенный им перекур подходил к концу, а он не сумел ни в чем убедить свою бывшую спутницу. Как оправдаться за то, чего не совершал?

– Не лгите. Офицеру не к лицу. Лучше признайтесь, скольких девиц вы спасли? Сказала бы: погубили, да они готовы на это сами. Мне ведь рассказали, в каком виде была эта секретарша. И сесть вместе с мужчиной на лошадь, пардон, на коня!

– В каком виде были бы вы, если бы на вас, не дай бог, напала толпа насильников? – Раден несколько повысил голос.

Все нервы!

– Не кричите, барон. Вам никто не давал права кричать, – холодно отчеканила девушка. – Или кричите, но на нее. Ко мне я прошу больше не подходить. Вы меня поняли, гусар?

Рука Радена сжала рукоять сабли. Он стоял и отрешенно думал, какая странная вещь – судьба! Вот уж воистину не знаешь, чем и как может все кончиться… Уж лучше было тогда поддаться соблазну. Не так обидно было бы теперь.

Хотя наверняка так же горько.

О том, что могло бы быть вчера, барон даже не подозревал.

Ольга отвернулась, подошла к стопке белья и принялась делать вид, что старательно пересчитывает застиранные до серого цвета простыни. Счет почему-то не шел, после четырех сразу следовало шесть, да и сами простыни виднелись сквозь какую-то влажную пелену.

Неудержимо захотелось разрыдаться, зареветь во весь голос, однако спиной Ольга чувствовала присутствие барона.

– Вы еще не ушли?

Если бы она оглянулась!

Раден стоял пошатываясь, а вид у него был настолько дикий, что было непонятно, как он вообще удерживается на ногах.