Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский Страница 42

— …удивительный экземпляр, не находите, князь? — Верейский. Мягко, со вкусом. — Кстати, давно хотел спросить. Ваш сын ведь почти год при Пятой академии. В письмах, в отчётах — неужели ни разу не мелькало? Ну, странности всякие: сектора, швы, слухи среди кадетов… Мне для доклада любая мелочь дорога.

— Всеволод пишет мне про фехтование, — голос князя был скучен, как опись имущества. — Про выпады и защиты. Иногда, в минуты откровенности, — про плохую кухню. Боюсь, для доклада это не находка.

— Жаль, жаль… А про наставника своего?

— Про наставника… — князь помолчал. — Пишет, что тот заставляет мыть полы. Я, признаться, одобряю.

Я стоял за загородкой и не дышал. Врал князь. Гладко, скучно, безупречно врал — человеку, которому, по его же словам, не лгут. Четыре отчёта наполовину из меня — а тут «выпады и защиты». Восемьсот лет школы, вот как это называется.

А потом я шагнул в ложу, и оба обернулись, и оба улыбнулись мне — каждый своим способом. Верейский — тепло, широко, навстречу. Князь — на волос, одними углами губ. Но я успел поймать его взгляд, брошенный на поле, где Всеволод помогал Тюфяку стаскивать порванную куртку. Каменный был взгляд, по протоколу. Только камень этот, если кто понимает в камнях, — гордился.

— Пятая грань! — Верейский пожал мне руку двумя руками. — Матвей Петрович, голубчик, вы хоть понимаете, что вы сегодня сделали? Впрочем, что я спрашиваю. Вы никогда не понимаете, вы просто делаете — за это вас и… — он засмеялся, — ладно, не буду при князе. Идите к своим орлам. Вечером я вам напишу.

* * *

Написал.

Конверт принесли в девятом часу — не казённый, личный, бумага плотная, кремовая. Внутри — несколько строк ровным, стремительным почерком человека, который много и легко пишет:

«Дорогой Матвей Петрович!

Не сочтите за навязчивость. В пятницу я даю маленький ужин — совершенно приватный, без чинов: я, вы и хорошая кухня, которую я выписал из города вместе с поваром. Есть разговор, для которого не годятся ни ложи, ни канцелярии.

Приходите непременно.

Поговорим о вашей покойной супруге. Я знал Анну Дмитриевну по службе.

Ваш В.»

Я перечитал записку три раза.

Печка под рёбрами молчала. Дом за стенкой жил своим: Варя с Митькой громко делили последний кусок пирога, Алёнка учила герань правильно стоять на подоконнике.

«Я знал Анну Дмитриевну по службе».

А вот теперь, Пётр Данилович, — теперь вы мне по-настоящему интересны.

Глава 19. Ужин с инспектором

Перед ужином меня инструктировали трое. По очереди и по-разному.

Волохова — коротко, по-военному:

— Ешьте мало, пейте меньше, на комплименты отвечайте комплиментами. И помните: человек его уровня ничего не говорит просто так. Даже «передайте соль» у них имеет вторую редакцию.

Глузман — злобно:

— Никаких волнений! У вас после пятой грани канал — как свежий шов, любая нагрузка… Что? На ужин? Ну и прекрасно, вот и нагружайте желудок, а не канал. Желудок у вас, в отличие от головы, здоровый.

А Алёнка — обстоятельно. Она застала меня в сенях, когда я чистил сапоги, села рядом на приступочку и некоторое время наблюдала.

— Ты к тому дяде идёшь? Который хлопал?

— К нему.

— А чего наденешь?

— Что есть, то и надену. Мундир у меня один, солнышко.

Она подумала. Кивнула — одобрила, надо понимать.

— Ты там ешь хорошо. А то ты худой стал, у тебя щёки кончаются. — И, уже уходя, обернулась: — Пап. А он видел, как ты голема ломал?

— Видел.

— И всё равно зовёт в гости? — Алёнка наморщила лоб. — Смелый.

Вот и пойми, что она этим хотела сказать. Я вот до сих пор не понял. А вспоминал потом — не раз.

* * *

Жил Верейский в гостевом крыле, в покоях для инспектирующих особ, — но ужин накрыли не там, а во флигеле старого коменданта, у самой стены. Место он выбрал со вкусом: камин, тёмное дерево, окна на пролив. И никакой челяди — прислуживал один-единственный человек, тихий, как войлок, да и того Верейский отпустил после второй перемены.

— Терпеть не могу есть при свидетелях, — пояснил он, самолично разливая суп. — Тридцать лет казённых обедов, Матвей Петрович. Знаете, что такое казённый обед? Это когда двадцать человек едят осетрину и все двадцать думают, как бы чего не сказать. Осетрина, между прочим, ни в чём не виновата.

Кухня была — врать не стану — такая, какой я не едал никогда. Не потому, что богатая, — а точная. Уха из ерша, к ней расстегаи. Телятина. Грибочки какие-то особенные, белые в сметане. Всё простое и всё — в яблочко.

— Повара я выписал из города, — Верейский подкладывал мне сам, по-хозяйски. — Но заказывал по своей памяти. Я ведь, знаете, в молодости здесь преподавал. В этой самой академии, тому уже… — он посчитал глазами по потолку, — двадцать шесть лет как уехал. И вот что скажу: ершей в проливе меньше не стало. Утешительное наблюдение. Хоть что-то в империи стабильно.

— Преподавали? Что, если не секрет?

— Теорию каналов. Скучнейший, доложу вам, предмет… ну, в том виде, в каком его читают. Я пытался нескучно. — Он махнул рукой, не договорив. — Молодой был. Думал: расскажешь интересно — вырастут интересные люди. Ерунда, кстати. Интересные сами вырастают. Вопреки, как правило. Ваш десяток — чем не пример.

И пошло-поехало. Час мы проговорили, не меньше, а может, и полтора — я за временем не следил, вот честно, и это со мной редко. Байки у него были столичные, из тех, которые не сочинишь. Один сановник — фамилию он опустил, разумеется, — двадцать лет спит на заседаниях с открытыми глазами. Двадцать лет! И никто не проверяет. А ну как помер давно, сидит и числится?.. Я ржал, как в окопах ржут, когда нельзя. Была ещё история про отдел переименований — канцелярия его переименовывала три года и всю переписку по этому делу вела сама с собой.

— …и заметьте, — он поднял палец, — оба письма подписал один человек. Я! Собственной рукой — и туда, и оттуда!

Тут я чуть ухой не подавился, честное слово.

Расспрашивал и он. Но вот что я отметил, по старой привычке отмечать: расспрашивал правильно. Не про дар, не про грани, не про то, «как это у вас внутри устроено», — про это все