Мельница 3 - Михаил Васильевич Шелест Страница 41

— Документы ты примешь?

— Да.

— И оформишь приём на работу?

— Да.

— Хм! — Жлобинский покрутил головой. — Ты и швец, и жнец, и на дуде игрец?

— Что-то типа того, — сказал, вздохнув я.

— А откуда ты знаешь, как всё это делать? Вот я, например, ни бум-бум. Там же приказы нужно печатать, в трудовую книжку записи вносить… У меня, допустим, и трудовой нет.

— Заведём. Разберёмся. КЗОТ я купил. Мама алгоритм действий мне расписала.

— Чёрт! — он снова покрутил головой. — Ты же в десятом классе. Школьник. Какой такой алгоритм? Какой КЗОТ?

— Что вас смущает? — нахмурился я.

Он был старше меня на пять лет и по нынешним нормам, я обращался к нему на «вы». Но по моим взрослым мозгам, он был молод, так как ещё учился на третьем курсе Политеха. А Степанской, кстати, учился на таком же курсе в ДВИМУ. По стопам Пояркова пошёл.

— Меня всё смущает, — сказал Жлобинский.

Глава 18

Меня, честно говоря, тоже всё смущало. И больше всего меня смущало моё психическое состояние.

С того момента, как сюда попал, я существовал словно в водовороте. В водовороте событий, которые происходили со мной и вокруг меня. Про такое я и читал, и сам испытывал, когда ты живёшь-живёшь, и вдруг случается что-то, что переворачивает твою жизнь. Например: болезнь близкого человека, неожиданное попадание под сокращение, «наезд» бандитов, попадание на войну.

Тогда разум словно проваливается в туман и кажется, что всё то, что происходит, происходит не с тобой. Возникает ощущение, что можно проснуться, и всё вернётся на круги своя. Но ты не всё просыпаешься и не просыпаешься, но что-то делаешь и делаешь, словно и не ты, а кто-то за тебя.

Сейчас к тому, что я очутился в другом мире, добавилось и то, что я могу исцелять, но не исцеляю. И это угнетало психику. Мне было жалко людей. Всегда было жалко. Поэтому и пытался в той жизни овладеть различными, в том числе и восточными, способами воздействия на человеческие организмы с помощью нетрадиционной медицины. Но достиг, откровенно говоря, не многого. Не уделял достаточно времени. Зато сейчас…

Однажды, еще в той жизни, мне приснился сон, что какой-то мальчишка провалился под лёд. И я побоялся броситься за ним в воду. Лёд, почему-то, оказался такой толстый, что я, лёжа на краю проруби не мог достать его рукой и, прыгнув вводу, не смог бы выбраться на лёд. Я пытался до него дотянуться, а мальчишка барахтался-барахтался, его лицо, почему-то, всё время было в воде, и, когда я всё-таки уже решился прыгнуть в прорубь, перестал барахтаться.

Это был всего лишь сон, но мне было так тяжело, когда проснулся, что я долго вспоминал его и спрашивал себя, почему я не прыгнул сразу, а струсил и пытался схватить его за руку, понимая, что это бесполезно. Странное было ощущение на душе. Вроде бы, всё это происходило во сне, а чувствовал я себя последним подлецом очень долго. Да и сейчас порой сон этот вспоминался и на душе становилось тяжело.

Так и здесь в своём новом старом теле… Я одновременно чувствовал себя и во сне, и наяву. Ещё и не реализовывающиеся способности эти мои, исцелять людей и животных… Хм! Животных. А растений, не хотите?

Мама у меня была любительница комнатных «цветов», или скажем так, комнатных растений. Потому, что не все «цветы» цвели. Хотя, вроде бы должны цвести все. Но кактусам, например, по жизни положено цвести не часто, и они очень требовательны к условиям, при которых цветение возможно. А некоторым кактусам нужно взрослеть лет десять и я покупал именно старые кактусы у старых бабушек.

В той жизни я любил кактусы и добивался, чтобы они цвели, а в этой у нас они не цвели. Ни кактусы, ни алоэ. Алоэ тоже начинали цвести при достижении десяти лет. Ну и температура для их цветения в нашей квартире была совсем не подходящая. Я использовал даже дополнительную подсветку, потому что алоэ нужно яркое солнце в течении двенадцати часов в сутки.

А тут все наши цветы вдруг зацвели. И кактус, и алоэ, и декабрист, и какая-то бело-зелёная остроконечная высокая трава, которая вообще никогда не цвела. От мощного запаха нектара алоэ у мамы разболелась голова. Я снял боль наложением руки, но налетели цветочные мухи, которых мы в детстве называли «музыкантиками». Пришлось выставить алоэ на балкон.

Но суть не в музыкантиках, а в моих способностях оживлять всё, что живёт. Я даже стал опасаться прикасаться ко всему. Стало казаться, что, как в сказке про Урфина Джуса и деревянных солдат писателя Волкова, от моего прикосновения вдруг оживут неодушевлённые предметы: столы, стулья… А уж с рукопожатиями у меня просто возник комплекс. Ведь, оказалось, что это для полной регенерации организма требуются десять минут моего прикосновения, а любая боль, например, проходила моментально.

У Валерки Лисицына зуб болел до нашего рукопожатия и он собирался отпроситься с уроков, а тут я. Ещё и флюс сдулся. У Ерисова живот прошёл, у Балдина, Варёнова и того же Ерисова прыщи с лиц сошли. У всех ребят прыщи сошли, но эти-то отличались «нечистотой кожи» и вдруг стали, как девицы красные! Даже девчонки не отличались особой прелестью, а парни «цвели и пахли». Приятно пахли.

И учителя это заметили. Людмила Давыдовна — математичка — особо не стеснялась в выражениях и как-то сказала, что в наш класс ей заходить стало безопаснее для обоняния, чем в остальные. Особенно после физкультуры. Ещё стояла такая жара, что мы вместо трудов — трудовик заболел — бегали на море купаться. Да и после уроков мы с парнями сразу бежали на дамбу водозабора ТЭЦ-2. Морской водой турбины охлаждали.

Всё бы ничего, в конце концов, какое отношение я могу иметь к чужим юношеским прыщам, но ребята стали замечать, что от меня исходит тепло. От моих рук, да. И тепло необычное, а, как сказал Саша Балдин, проникающее по руке. Почти, как электрический ток, только мягче и даже приятнее.

Вот и как мне со всеми здороваться без рукопожатия? Никак. Не поймут-с. Во дворе парни стали коситься: Витрюк Сашка, Тиханов Андрей, Громов Серёжа, Славка Федосеев стали здороваться со мной тоже с осторожностью. Из-за этого из моей жизни исчез комфорт, и в душе