Городской голова. Том 3 - Роман Тард Страница 41

Я подумал.

— Значит, ехать.

— Ехать. Я в Казани не нужен — это первое представление, оно личное.

— Согласен.

Сычёв вышел. Я ещё раз перечёл письмо.

В конверте лежал только этот один лист. Никаких приложений, никаких служебных формуляров. Письмо написано Бестужевым лично — почерк его, аккуратный школьный, я его уже видел десять раз на казённых пакетах и узнавал безошибочно.

Я открыл зелёную тетрадь, сделал короткую запись: «10 марта. Письмо Бестужева. Знакомство с Варфоломеевым в субботу через нейтральный кабинет. Это его дружеский заход. Откликнусь».

В обед позвал Прохора.

— Прохор. В субботу утром в Казань. Возвращение в воскресенье. Собери дорожный набор как обычно.

— Барин. Обычный — это с зимней шубой?

— Уже не зима, Прохор. Но и не весна. Дорога ночью — минус, днём — оттепель. Шуба тяжёлая, в саночке потею; пальто лёгкое — замёрзну. Что предлагаешь?

Прохор почесал в затылке. У него такой жест — когда он подбирает в голове что-то нестандартное, заходит в варианты, не торопясь.

— Барин. У вас в чулане наверху лежит старая драповая шинель Павла Никитича. Серая, с подкладкой на ватине. Не зимняя, не весенняя, на промежуток. Аграфена Тихоновна её, помнится, в декабре выложила на пересушку и потом обратно убрала — сказала, что осенью наденете, если нужно будет. Сейчас как раз случай.

— Ну, тащи.

Прохор сходил наверх, вернулся с шинелью. Серая, добротная, ватин по швам не выпирает, на воротнике — потёртый бобёр. Стрешнев-старший её носил, видимо, лет пятнадцать; ткань уже не первой свежести, но плотная.

Я надел.

Сел.

Встал.

Прошёлся по кабинету.

— Прохор.

— Барин?

— Она мне коротковата.

Прохор посмотрел внимательно — на полах шинели и на полу. Шинель не доходила до моих сапог на четверть вершка, может быть на полтора. Стрешнев-старший был, видимо, чуть ниже того тела, которое он мне оставил, — на палец, не больше.

Прохор сказал серьёзно:

— Барин. Я её на ночь подложу под пресс. Ватин тяжёлый, вытянется на четверть. Может, дойдёт.

— А если не дойдёт?

— Тогда поедете в обычном пальто, а в санях закроемся пледом. У нас плед верблюжий есть, тёплый. Главное — чтоб Ерофей правил ровно, ноги от ветра прятались.

— Ладно. Подкладывай.

Прохор унёс шинель. Я остался в кабинете. Стрешнев-старший, неведомым мне человеком за полтора года стояния в моём имени, оставил мне дом, должность, дочь, сына, тёщу, лесопилку, кирпичный завод, репутацию, две тысячи восемьсот рублей в банке у Цукермана и одну шинель, которая по росту мне коротка на палец.

В этом, как ни странно, было что-то правильное — чужое тело, оставленное мне, доставлено с одной материальной деталью, которая каждый месяц отыскивается в неудобной точке. То подсвечник в гостиной не на привычном месте, то сапоги жмут на левой ноге, то теперь шинель. Мелкие напоминания о том, что я здесь — не первый постоялец.

Я улыбнулся в бороду — без свидетелей. Этот год я начал отмечать такие минуты как маленькие точки опоры.

В пятницу я сидел в управе с приёмными часами до пяти вечера. Три мещанских заявления по водопою, одна жалоба на соседа от старой Сапожниковой (соседи у неё на Заречной, обычная склока за общую изгородь, разрешено в десять минут), один разговор с Кашиным о городской смете на щебень для весеннего ремонта мостовой по Купеческой.

Между приёмами — заглянул Морозкин. Пять минут. Доложил коротко: гордеевская тишина в нижнем городе продолжается, никаких новых слухов, в думском четверговом собрании про меня говорили только в одном контексте — Кутяков рассказал кому-то про февральскую сводную таблицу, и это слышали несколько человек как нейтрально-положительное.

Морозкин, уходя, спросил:

— Павел Андреевич. Завтра в Казань?

— В Казань.

— К кому?

— К Бестужеву на знакомство с Варфоломеевым.

Морозкин снял шапку, стал её мять в руках. Он шапку мнёт, когда соображает, говорить или нет.

— Говорите, Савва Парфёнович.

— Павел Андреевич. Варфоломеев. Я с ним лично не знаком, но у меня в Казани в среде моих знакомых из старообрядцев есть один человек, который с ним пересекался по делам Думы пенькового рынка восьмидесятого года. Этот человек мне сказал так: «Варфоломеев — не плохой и не хороший. Он — наблюдатель. Год смотрит. Потом решает. Если за год что-то увидел против — не простит. Если ничего особого не увидел — будет работать ровно».

— Это совпадает с тем, что мне Долгушин писал.

— Совпадает. Значит, верно. Я Вам это говорю не как новость, а как подтверждение.

— Спасибо, Савва Парфёнович.

— Не за что. У меня в Казани в начале апреля по ярмарочным делам поедут двое моих приказчиков. Если что-нибудь там услышат про Вашу поездку — они Никите доложат. Хотите — пускай работают?

— Пускай работают. Без огласки.

— Без огласки.

Морозкин надел шапку, ушёл.

Прохор после рабочего дня вернул шинель из-под пресса. Стала ли она длиннее на палец — я не уверен. Может быть, на полпальца. Прохор кивнул:

— Барин, вытянулась. Я её наделил тяжёлым прессом, два чугунных утюга сверху и кирпич старый.

— Кирпич у тебя откуда?

— Из тех, что Андрей Васильич Хомутов в декабре прислал нам как образец опытной партии. Стоял у вас в передней с декабря, лежал бесполезно — я его в дело определил.

— Прохор. Это, по справедливости, исторический кирпич — с первой партии завода в декабре.

— Извините, барин. Если хотите — обратно положу.

— Не клади. Пусть работает. Кирпич у нас второй жизни не получит — уж лучше прессом для шинели, чем пылью на полке.

Прохор улыбнулся — почти беззвучно, шевельнулись только усы. Ушёл.

В субботу в четыре утра я выехал с Ерофеем в Казань. На мне была шинель Стрешнева-старшего, под которой по совету Прохора был ещё один тонкий шерстяной свитер. В санях — плед верблюжий, на всякий случай. До Казани шесть с половиной часов в одну сторону.

В половине одиннадцатого я был у губернского правления на Воскресенской.

Здание знакомое — двухэтажное, длинное, классической губернской архитектуры тридцатых годов, с тяжёлой парадной лестницей и портретами губернаторов в коридоре второго этажа. Я бывал в нём при Долгушине дважды, оба раза — у него в кабинете в дальнем конце. Кабинет Бестужева, как мне сказали в швейцарской на первом этаже,