700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов Страница 41

Выяснилось, что, увидев таран, падение сто десятого и валящийся вниз самолёт Кокса, Роже развернулся и рванул в лобовую атаку на безоружной машине на второго фрица, который как раз заходил на аэродром.

— Бл***ть, ну ты и мудак! — внёс своё стратегическое видение такого героизма Лёха. — Там же спереди целая батарея стоит!

Немец, к счастью, оказался человеком осторожным и в лобовую не пошёл, нервно лёг на крыло и вышел из боя. Боекомплект пушек у него, видимо, закончился на штурмовке, а жизнь — нет. Как бы то ни было, дав длинную очередь из пулемётов, лобовую атаку он не принял, аккуратно свалился на крыло и тут же получил очередь от зенитки, которая наконец-то проснулась и решила поучаствовать в войне. Заодно послав пару горячих приветов и самолету Роже. После чего «мессершмит» ушёл со снижением в сторону фронта, дымя одним мотором и всей своей немецкой гордостью.

Роже, внезапно покраснев, заёрзал и не зная, куда девать руки, произнес:

— Алекс… ты меня прости. У меня два цилиндра разбило и бензина не было совсем его преследовать, почти на пустых баках сел, — словно опять извиняясь произнес Лёхин ведомый, — И я это… я совсем не хотел приписывать себе таран. Это режиссёр так всё смонтировал ужасно, будто это я. Ребята в эскадрилье знают и даже не осуждают, поддерживают меня, но всё равно…

И тут Лёха, к удивлению и Роже, и Поля, высказал всё, что давно накипело у него на душе:

— Разжаловать надо таких героев и гнать поганой метлой из ВВС.

Роже побледнел. Поль напрягся.

— Я это про себя, если что. Снял вооружение в ста километрах от фронта. Запомни, Роже: героизм — это всегда следствие чьего-то распи***яйства.

Он помолчал секунду и продолжил уже другим тоном:

— А что касается кино и журнала… ну ты правда мудак, что ли? Нет, Поль, ты скажи, у тебя в звене только пара мудаков или это заразно и их уже целая эскадрилья? Нет точно! Смотри, и до пехоты эпидемия дошла! Вы же слышали генерала!

Поль внутренне расслабился, засмеялся и развёл руками.

Лёха же снова повернулся к Роже:

— У Франции должен быть французский герой. Правильно режиссёр всё сделал. Тебе хоть дали что-то?

— Médaille de l’Aéronautique — Медаль лётных заслуг… — пробормотал Роже так, будто снова извинялся.

— Вот это и правильно, — кивнул Лёха. — А про таран — я вам по секрету скажу, просто в этот момент пуля в ногу попала и рука дернулась не в ту сторону! Что бы я, в трезвом уме и здравой памяти полез рубить винтом яйца бюргерам⁈

— Так! А чего вы стоите и мне зубы заговаривает⁈ Кислятину свою с пузыриками принесли? Ну и чего сидим, кого тогда ждем?

И впервые за весь разговор Роже улыбнулся — осторожно, как человек, которому только что вернули право быть собой и достал из сумки пару бутылок Moët Chandon Brut Imperial.

— О! Смотри Поль, а летчики твоего звена не совсем безнадёжны! — радостно произнес Лёха, потирая лапы.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Проводив товарищей, устав от поздравлений, речей и бесконечных рукопожатий, Лёха в конце концов отцепил медаль с груди, получил на прощание бодрый плевок йодом в место укола от дежурной медсестры и с тем редким чувством счастья, какое бывает только у человека, которому наконец разрешили ничего не делать, завалился спать.

Ночью, когда он спал на спине, честно и без задней мысли, одеяло почему-то решило отправиться в самостоятельное путешествие куда-то к подножию кровати. Лёха смутно почувствовал прохладу, потом какое-то движение, а затем в темноте раздался низкий, слегка рычащий женский голос с придыханием:

— Ну и где тут наш герой?.. О… какой горячий!

С этого момента от Лёхи уже мало что зависело. В полной темноте валькирия, судя по уверенности движений, отлично знавшая, чего хочет, взяла инициативу в свои энергичные руки. Лёхе оставалось лишь проявлять чудеса осторожности и эквилибристики, памятуя о ноге и стараясь не совершить ни одного лишнего движения, способного превратить слияние в экстазе в медицинский инцидент.

Получив на прощание тёплый и нежный поцелуй и пожелание скорее выздоравливать, он почти мгновенно провалился обратно в сон, довольный жизнью и собой в самых широких из допустимых пределах.

Каково же было его удивление, когда спустя какое-то время история решила проверить, как он усвоил материал. Одеяло снова исчезло, взлетев в ночи, пижамные штанишки вновь проявили склонность к самовольному отступлению, и в темноте раздался чуть нетерпеливый женский голос, настроенный… явно настроенный на конкретный результат.

— Вот они, современные герои… Дрыхнут! Всё самой делать приходится. О… какой горячий!

Дальнейшее развивалось по уже знакомому сценарию, с небольшими, но приятными вариациями. Сквозь сон Лёха пытался уловить разницу и ему почему-то казалось, что женское тело на этот раз было несколько мягче и податливее, насколько вообще допустимо применять подобные определения к девушкам, действующим так решительно.

— Завтра чтобы был в отличной форме, мой герой! — на прощание зубки с податливыми губами нежно куснули его за губу.

Не уронив честь Австралии и во второй раз, Лёха благополучно был разбужен утром к завтраку. Он проснулся переполненный силами, с удивительным ощущением, что жизнь в целом устроена не так уж плохо и даже нога, если прислушаться, болит заметно меньше. Можно сказать совсем и не болит.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Режиссёр говорил быстро, захлёбываясь собственным восторгом, словно боялся, что идея убежит раньше, чем он успеет её досказать. Он жестикулировал, рисуя в воздухе самолёты, пикирования и переплетающиеся судьбы на фоне облаков, убеждая всех сразу и каждого по отдельности, что это будет не фильм о войне, а история о любви и мужестве, где война служит всего лишь декорацией, снятая с правильного ракурса.

— Героические лётчики, — вопил он, — лица ветром обожжённые, рёв моторов, любовь не ждёт, а смерть промахивается. Публика плачет, а потом бежит покупать билеты ещё раз. И ещё, и ещё!

Лёха попрощался с Жаном, крепко пожав руку., С Мишель — осторожно и чуть дольше, чем требовали приличия, прижавшись в её щеке.

— Мадлен, надеюсь, вы будете на съёмках, — сказал он, обняв каскадёршу и по-французской традиции обозначив поцелуй громким чмоком около её уха, — без вас этот фильм даже с разбега не взлетит.

Мишель и Мадлен настороженно