Сибирское образование - Николай Лилин Страница 41

высокого авторитета в том ресторане, с которым я должен был лично поздороваться, прежде чем делать что — либо еще, звали дядя Костич по прозвищу Шабер. Он был старым и опытным преступником, хорошо известным по всей стране; в нашем сообществе и в моей семье о нем высоко думали и относились с большой любовью. Он был спокойным, миролюбивым человеком с очень приятной манерой говорить. Он выражал свои мысли терпеливо и смиренно и всегда был ясен и прямолинеен — если ему нужно было вам что-то сказать, он не ходил вокруг да около. Он жил со своей матерью, женщиной такого возраста, что она казалась черепахой; она двигалась медленно, но в остальном была в очень хорошей физической форме. У них был дом и клочок земли. Дядя Костич держал много голубей, и я время от времени навещал его, чтобы обменять своих на его. Он был честным и всегда давал мне еще несколько голубей. Он угощал меня чифиром, а затем рассказывал много интересных историй из своей жизни. У него была дочь где-то в России, но он давно ее не видел, и я думаю, что он был очень опечален этим.

По его словам, в юности он не был преступником; он работал на большой лесопилке, распиливая стволы деревьев. Но однажды он увидел, как мальчика разрубили надвое, когда в него врезался ствол и он упал на лезвие большой пилы. Мастер никому не позволял прекращать работу ни на секунду; они были вынуждены продолжать рубить лес, будучи забрызганными кровью своего напарника. С этого момента он начал ненавидеть коммунизм, коллективный труд и все, что представляла собой советская система.

Он получил свой первый тюремный срок по статье уголовного кодекса, известной в СССР как «Бездельник». Согласно этой статье, любой безработный мог быть осужден как преступник. Итак, Костич был отправлен на три года в тюрьму общего режима в городе Тверь. В тот период шла война между кастами, и «Черное семя» собиралось установить контроль над тюрьмами; поначалу не многие были довольны этой переменой, и кровь лилась рекой весной. Костич пытался держаться в стороне от всех, не принимать чью-либо сторону, но постепенно, по прошествии времени, он понял, что в тюрьме невозможно жить одному. Мужчины ему нравились больше, чем Блатные, потому что, по его словам, «они прямолинейны и не пытаются чего-то добиться насилием и издевательствами; они предпочитают использовать слова и здравый смысл». В тюрьме он присоединился к семье, которая пыталась жить нейтрально, ни на чьей стороне в той войне, но однажды один из их пожилых преступников был убит молодым, безжалостным Блатным, который хотел ослабить Grey Seed, чтобы он мог эксплуатировать ее членов, подчиняя их своим интересам.

Итак, Мужчины сначала организовали что-то вроде мирного сопротивления, а затем, когда они поняли, что такой подход не дает желаемых результатов, они решили начать войну. И они вели войну с ножами. Многие из них там, в тюрьме, работали на кухнях или парикмахерами (в то время как Блатные не работали; это было против их правил), поэтому они легко вооружались ножами и ножницами и сеяли хаос среди Чернокожих.

Костич очень хорошо владел ножом: он вырос в сельской местности и еще мальчиком научился убивать свиней благодаря наставлениям старого ветерана Первой мировой войны, который работал мясником и забивал свиней, протыкая их штыком. Итак, после своих первых убийств Костич получил свое прозвище «Шабер» — название ножа. Когда он вышел из тюрьмы, он уже знал, что собирается делать: он начал долгую карьеру грабителя с судов на реках Волга, Дон и Дунай.

С дядей Костичем я мог говорить свободно, не слишком заботясь о правилах поведения. Конечно, я был почтителен, как и к любому авторитету, но я также позволял себе некоторые вольности: я рассказывал ему о своих приключениях и задавал ему много вопросов, чего обычно не делают в преступном сообществе.

Часто он просил меня читать ему стихи Есенина, Лермонтова и Пушкина, которые я знал наизусть, и когда я заканчивал, он говорил своим товарищам:

«Ты слышал это? Однажды этот мальчик станет интеллигентным человеком, ученым! Да благословит тебя Бог, сын мой! Ну же, давайте еще раз послушаем песню об орле за решеткой…»

Это было его любимое произведение, стихотворение Пушкина, в котором описывается душевное состояние заключенного, сравниваемое с душевным состоянием молодого орла, выросшего в неволе и вынужденного жить в маленькой клетке. Я обычно декламировал ему это убедительным тоном, и он выжидающе смотрел мне прямо в глаза, его губы медленно шевелились, повторяя слова за мной. Когда я закончил строками «Давай, улетим! Мы вольные птицы! Пора, брат, пора! Там, где за облаками белеет гора, там, где синева моря глубже всего, там, где я лечу один на ветру…», — он хлопал себя ладонями по голове и говорил в очень театральной манере:

«Вот на что это похоже, это правда, вот на что это похоже! Но даже если бы у меня снова было время, я бы поступил точно так же!»

В эти моменты мне было трогательно видеть, каким простым он был, и насколько прекрасной и чистой была его простота.

Однажды Костич забил до смерти пару молодых наркоманов, которые жили в Центре и были виновны в том, что заморили голодом своего четырехмесячного ребенка, оставив его умирать в углу их квартиры, среди грязных тряпок и одежды, которую нужно было постирать.

Эта пара славилась в городе своим высокомерием. Девушка была довольно хороша собой; она одевалась очень вызывающе и вела себя соответственно. Ее муж, сын менеджера автомобильного завода в большом городе в центральной России, бросил университет, был наркоманом и толкачом; его не любили многие люди, потому что он распространял свой яд среди молодежи.

Соседи, которые уже некоторое время знали, что ребенок слишком худой и постоянно плачет, видели, как однажды утром они вышли из дома без ребенка и отправились в бар, где пробыли весь день. Подозревая худшее, они выбили дверь и обнаружили это безжизненное маленькое тело. В этот момент начался настоящий ад.

Двое родителей были схвачены толпой, которая, несомненно, убила бы их, если бы не вмешательство Опекуна Центра, который забрал их и отвез к себе домой, сказав, что их следует судить по уголовным законам. На самом деле The Guardian всего лишь хотела воспользоваться случаем, чтобы шантажировать директора фабрики и заставить его заплатить, чтобы спасти своего сына от неминуемой смерти. Все, хотя и подозревали что-то, предпочитали помалкивать. Все, кроме Костича.

Костич сделал эффектный жест: он появился один в