Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв Страница 40

На этом философском диспуте я и зашел в дом. Страх — не самое плохое чувство. Он сохраняет жизнь. А план… План у меня был один: прижиться. Стать незаметным, как узор на обоях. И по вечерам… по вечерам можно было позволить себе маленькую роскошь. Не мыслей — нет, боже упаси. Роскошь слуха.

Дома меня ждал отец. И ждал не просто так. Он уже опробовал наш радиоприёмник «СВД-М» — «Супергетеродин всеволновый с динамиком» — на маленькую, комнатную антенну. Но дожидался меня для главного. Для большого дела. Сегодня утром я, словно школьник, установил во дворе наружную антенну, высокую и длинную. Как рекомендовала приложенная к приемнику инструкция.

Но сначала — вечерний чай. С пирожками, яйца, капуста, картофель. Хорошо живём. Матушка молча поглядывая на нас обоих. Она знала. Но не спрашивала. Её принцип выживания был прост: не знать — значит, не врать, если спросят. Мы ели, обсуждали погоду, дороговизну сливочного масла, успехи соседской дочки-отличницы. Идиллия советского быта. Картинка для плаката: так живут трудящиеся. Думаю, так, как мы, живет процентов пять, не больше.

И только после того, как тарелки были убраны, на столе появился самовар, и матушка начала заваривать чай из жестяной коробочки, «Тридцать шестой»., отец кивнул в сторону приёмника.

— Давай, — сказал он одно слово. В его голосе была та же сосредоточенность, с которой он, бывало, перед войной настраивал свой фотоаппарат «Фотокор».

Я подошёл к «СВД-М». Аппарат был внушительный, деревянный, лакированный шкаф с тумблерами и шкалой, на которой подсвеченные изнутри, виднелись числа, зная секрет которых, можно было услышать далекие города: Москву, Рим, Париж, Вену, Лондон…

Я включил тумблер. Приёмник неспешно загружался. Не то слово. Он воскресал. Сначала тишина, затем лёгкий, едва уловимый гул — это работали трансформаторы. Потом, через минуту-другую, когда катоды раскалялись докрасна (это можно было представить), из динамика начинал вырываться шум ионосферы, смешанный с треском далёких гроз.

— Давай, пробуй, — отец подошел к окну, приоткрыл форточку, закурил. Его глаза в полумраке комнаты, освещённой только настольной лампой и свечением шкалы, блестели, как у мальчишки.

Давненько я не брал в руки шашек… Вернее, вертел ручку настройки. Там, в двадцать первом веке, радио осталось лишь на FM-частотах. Да и что это было за радио? Рекламный бубнёж вперемешку с примитивными песенками, за которыми не стояло ничего, кроме желания продать. Здесь же… Здесь радио — это проводник в иной мир. Не в лучший, не в сказочный. В другой. В параллельный. Там говорили на других языках, транслировали другую музыку, смеялись над другими шутками и, главное, говорили о тех вещах, о которых у нас молчали. Владивосток и Анкара, Тбилиси и Лондон, Киев и Париж. Только слушай. Тихо. И чтобы стук собственного сердца не заглушал голос диктора из-за кордона.

Я медленно поворачивал ручку. Шипение дробилось на голоса, музыку, обрывки фраз. Поймал какую-то финскую польку. Послушали. Когда музыка сменилась речью, пошли дальше, финского мы не знали. Ещё поворот… И опять музыка. Не наша. Узнаваемая, но другая. Джаз. Настоящий, не искромсанный советскими аранжировщиками. Труба звучала дерзко, свободно, саксофон стонал, как от любви, а не по производственной необходимости.

Я замер. Отец замер, перестав даже курить. Матушка перестала вязать. Мы все трое сидели в комнате, погружённой в полумрак, и слушали голос чужой жизни. Он лился из динамика, обволакивая нас, как тёплый ветерок то ли из Рая, то ли из Преисподней.

Это длилось минуты четыре. Потом зазвучал голос. Мужской голос, спокойный, уверенный, с легким акцентом. Говорил по-русски. Но это был не наш русский. Это был русский «Голоса Америки». Говорил о чём-то экономическом, о производстве стали в Европе, о планах Маршалла. Цифры, факты, трактовки — всё иначе, не так, как в нашей «Правде».

Я встретился взглядом с отцом. Тот немедленно закрыл форточку. В его глазах не было восторга. Была тревога. И азарт. Тот самый азарт разведчика, переступившего границу. Мы оба понимали, что этот ящик с лампами — не просто устройство. Это окно. И за это окно, если узнают, могут строго спросить.

Но сейчас, в эту минуту, мы были просто слушателями. Людьми, которые рискнули нацелить проволочную антенну не туда, куда все, а чуть в сторону. Чтобы поймать не только разрешённую волну, но и эхо других миров.

Диктор закончил. Снова заиграл джаз. Я не стал крутить дальше. Мы просидели так ещё полчаса, не говоря ни слова, купаясь в этих чужих, прекрасных и страшных звуках. Это была наша маленькая победа. Не высовываясь.

Авторское отступление. О радио.

Любопытно, как менялось отношение к дальнему приёму (DX).

Для примера возьму повесть-сказку Лагина, «Старик Хоттабыч»

Герои повести — юный пионер Волька и могущественный джинн Хоттабыч.

Волька знакомит джинна с радиоприёмником (который ему, Вольке, подарили родители за успешное окончание шестого класса. Видно, очень непростые родители!)

Редакция 1938 года:

'Старик был совершенно потрясён достижениями радиотехники. Волька ловил для него Владивосток и Анкару, Тбилиси и Лондон, Киев и Париж. Из динамика послушно вылетали звуки песен, гремели марши, доносились речи на самых разнообразных языках…

В этот день приёмник не отдыхал ни минуты. Около двух часов ночи он, правда, замолк. Но оказалось, что старик просто забыл, как принимать Лондон. Он разбудил Вольку, расспросил его и снова приблизился к приёмнику…'

Итак, пионер, ничего не боясь и нисколько не поступаясь принципами, предлагает джинну слушать радиостанции капиталистических стран (в том числе и Би-Би-Си — в два часа ночи, «есть обычай на Руси…»)

А как это было в послевоенной редакции — в книге, изданной в 1959 году(у меня была такая, да)

'Старик был совершенно потрясён достижениями радиотехники. Волька ловил для него Владивосток, Тбилиси, Киев, Ленинград, Минск, Ташкент…

В этот день приёмник не отдыхал ни минуты. Около двух часов ночи он, правда, замолк. Но оказалось, что старик просто забыл, как принимать Ташкент. Он разбудил Вольку, расспросил его и снова приблизился к приёмнику'

Анкара, Лондон и Париж исчезла начисто, как будто радиоволны потеряли способность пересекать границы. Глубокой ночью джинн слушает не Лондон, а Ташкент! Кстати, два часа ночи по Москве — это четыре в Ташкенте. Радиопередач из Ташкента в это время не было. Точно не было.

Думаю, в очередных переизданиях («Старик Хоттабыч» — весьма популярная книга) из списка принимаемых станций исчезнут — или уже исчезли — Киев и Тбилиси. Вселенная схлопывается.

Такие вот дела…