Ювелиръ. 1809. Полигон - Виктор Гросов Страница 40

гримасой — рука не слушалась. Голова гудела, словно внутри звонили в набат все колокола Петербурга, виски ломило, а во рту пересохло до скрипа. Распухший, шершавый язык едва ворочался. Ощущение было такое, будто тело пропустили через жернова мельницы, а напоследок еще и потоптались сверху армейскими сапогами.

— М-м-м… — стон вырвался сам собой. — Анисья, уйди… Воды… И зашторь окно…

— Какая Анисья? Григорий, открой глаза!

Голос принадлежал не Анисье. Слишком низкий, слишком мелодичный и пугающе тревожный. Да и пахло не хлебом и деревом усадьбы, а сложным, дорогим ароматом ирисов и сандала, пробивавшимся даже сквозь густое облако винного перегара.

Свинцовые веки поддались с третьей попытки. Полумрак, разбавляемый лишь дрожащим огоньком свечи в чьей-то руке, выхватил из темноты чужеродные детали, которые мозг отказывался принимать.

Ни грубых бревен усадьбы, ни строгих дубовых панелей кабинета. Взгляд скользил по шелковым обоям нежно-кремового цвета, изящному бюро с перламутровой инкрустацией и пушистому ковру, в котором утопали ножки атласного кресла. На прикроватном столике вместо привычного графина белела фарфоровая ваза.

Сомнений не оставалось: спальня чужая. Более того — это был женский будуар. Роскошный, интимный и пугающе незнакомый.

Где я? Похищение?

Попытка приподняться на локтях вызвала приступ морской болезни: комната качнулась, пол ушел из-под кровати. Я лежал поверх шелкового покрывала, полураздетый: рубашка расстегнута до середины груди, жилет сбит, шейный платок исчез, а босые ступни холодило шелком.

Надо мной склонилось лицо.

В неверном свете свечи оно казалось высеченным из мрамора. Темные, густые волосы тяжелой волной падали на плечи, обрамляя тонкие черты. Большие глаза смотрели с нескрываемой тревогой, смешанной с удивлением и… испугом?

Моргнув, я попытался отогнать галлюцинацию. Последствие пьяного бреда, не иначе. Белая горячка.

— Элен?

Глава 15

Элен никуда не исчезла. Сжимая серебряный подсвечник, она куталась в легкий шелковый халат поверх кружевной сорочки, будто пытаясь укрыться от сквозняка. Взгляд, устремленный на меня, подошел бы для встречи с привидением или выходцем с того света.

Скользнув мутным взором по лепнине, шелку портьер и, наконец, по собственной помятой фигуре, я позволил мозаике сложиться. Моего поместья здесь не наблюдалось. География дала сбой, или, вернее, сбой дал мой навигатор. «К ней… домой». Пьяное бормотание Ваня воспринял как директиву высшего приоритета. Дом мадам Элен был для меня открыт круглые сутки, Ваня это знал. Бесчувственное тело внесли, раздели и складировали.

Катастрофа. Человек, гордившийся холодным умом, выдержкой и умением держать лицо перед коронованными особами, валялся здесь грудой металлолома, не в силах даже принять вертикальное положение.

Элен наклонилась ближе. Пламя свечи отразилось в ее глазах, полных искреннего недоумения. Она всматривалась в мои черты, тщетно пытаясь обнаружить в этом существе уверенного в себе мастера.

— Ты пьян? — шепотом поинтересовалась она.

Мир вокруг продолжал свое медленное вращение, игнорируя законы физики. Ситуация отдавала полным абсурдом.

— Ты пьян, — уже утвердительно произнесла она.

Момент требовал остроумия, галантности — чего угодно. Однако речевой аппарат саботировал команду.

— М-м-м… гхм… — из горла вырвался звук, напоминающий скрежет несмазанной дверной петли.

Шершавый язык намертво присох к небу, будто приклеенный дешевым сургучом. Попытка звукоизвлечения отозвалась внутри черепа ударом в Царь-колокол, от которого едва не треснула лобная кость. Комната качнулась, превратив свечу в руке Элен в расплывчатое огненное пятно.

Пришлось закрыть глаза и откинуться на подушку. Обычное похмелье не давало таких спецэффектов. Организм, отвыкший от гусарских перегрузок, выставил счет за вчерашнюю удаль с грабительскими процентами.

Раздался тихий, переливчатый смех.

— Понятно, — в голосе Элен тревога уступила место иронии. — Пациент подает признаки жизни, хотя, вероятно, жалеет об этом.

Свеча звякнула о поверхность столика. Она села на край кровати.

— Лиза! — позвала она негромко.

Дверь приоткрылась.

— Принеси рассол. Огуречный. Добавь ложку меда и щепотку перца.

— Слушаюсь, барыня.

Торопливые шаги затихли в коридоре.

— Лежи, — скомандовала Элен. — Сейчас приведем тебя в чувство.

Я лежал, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в единый механизм. Ваня. Мой верный Ваня. Увольнение — слишком мягкая мера. Попрошу Толстого сослать его на конюшню, пусть неделю разгребает навоз. Урок логистики пойдет ему на пользу.

Хотя… кого я пытаюсь обмануть? Виновник лежал на этой кровати. «К ней… домой…». Мой язык — мой главный диверсант.

Спустя минут пять, вернулась служанка. Звякнуло стекло.

— Пей, — Элен поднесла стакан к моим губам. — До дна. Рецепт моего деда. Он утверждал, что это топливо поднимает даже мертвых, отправляя их обратно в атаку.

Приподнявшись на локтях, я сделал глоток.

Вкусовые рецепторы взорвались. Соленый, кислый, сладкий и острый одновременно — этот химический коктейль обжег горло, провалился в желудок и детонировал там маленькой бомбой. Глаза полезли на лоб, легкие спазматически сжались в кашле.

— Дыши, Григорий, дыши.

Совет оказался дельным. Минуту спустя тошнота отступила, словно испугавшись конкуренции. В голове прояснилось.

Спустив ноги на пол, я сел. Беглый осмотр подтвердил худшие опасения: расстегнутая рубашка, помятый жилет. Вид лихой, да придурковатый.

— Который час? — голос прозвучал хрипло.

— Полдень, — ответила Элен, протягивая влажное полотенце.

Полдень. Утро потеряно безвозвратно.

Прохладная ткань на лице принесла облегчение. Я взглянул на Элен. Переодевшись в утреннее платье, она выглядела свежей и спокойной, являя собой разительный контраст с моей помятой персоной.

— Ну что ж, — кривая усмешка сама собой выползла на лицо. — Признаю тактическое поражение. Вчера я переоценил свои возможности в дуэли с вином. И, пожалуй, недооценил навигационные таланты моего кучера. Прошу прощения за… вторжение.

— Вторжение? — уголки ее губ дрогнули. — Скорее, доставка ценного, слегка поврежденного груза. Твой кучер проявил завидную настойчивость.

Она разглядывала меня с нескрываемым любопытством.

— Знаешь, я считала тебя отлитым из стали, Григорий. Думала, вместо сердца у тебя часовой механизм, а в жилах течет чистое швейцарское масло. Всегда собранный… И вдруг оказывается, ты умеешь «падать лицом в салат».

— Рад, что мое падение послужило развлечением, — хмыкнул я, приводя в порядок пуговицы рубашки. — Впрочем, я бы предпочел оставаться стальным истуканом, чем чувствовать себя развалиной. Как я попал внутрь? Помню только карету и иррациональное желание оказаться дома.

— Желание исполнилось, — просто ответила она. — Слуга пропустил экипаж. Тебя внесли, раздели. Я не вышла встречать — была занята.

— Занята?

— Николя. Вчера он капризничал, никак не мог уснуть. Я сидела с ним. О твоем фееричном прибытии доложили только утром.

В ее