Оружейник из будущего. Рубеж на Уссури - Алекс Грант Страница 4

— Знаешь, что мне подсказывает тридцать лет службы, из них семь — на фронте? — сказал он наконец, устало потирая переносицу. — Что нормальный шпион, заброшенный с той стороны, скорее умрёт под пытками, чем сдаст свою легенду настолько бездарно, насколько это делаешь ты. Легенда шпиона всегда простая, проверяемая, без единой лишней детали. А твоя байка настолько нелепая, что нормальный вражеский инструктор просто не смог бы додуматься до подобной чуши — две тысячи двадцать четвёртый год, портативный компьютер, испытания какого-то там «умного прицела»…

Он замолчал, побарабанил пальцами по столу.

— С другой стороны, — продолжил он тише, — я тридцать лет отдал оружейному делу, и то, что ты сейчас говорил про штамповку ствольной коробки, — это не байка для отвода глаз. Это профессиональный разговор человека, который либо сам конструктор, либо получил информацию от такого конструктора напрямую. А в Туле и Ижевске о подобных технологических тонкостях знают человек двадцать от силы, и уж точно эти двадцать человек не консультируют иностранных шпионов перед заброской через границу.

Артём молчал, чувствуя, как в комнате, несмотря на всё ещё стянутые за спиной руки и кровоточащую губу, что-то неуловимо меняется — атмосфера допроса медленно, но верно превращалась в нечто похожее на настоящий разговор.

— У меня к тебе будет ещё несколько вопросов, — сказал Гуров, доставая из планшета — своего собственного, потрёпанного кожаного планшета для документов — чистый лист бумаги и карандаш. — Технических. Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь — а я пока не готов в это поверить, заметь, — ты ответишь на них без запинки. Если врёшь — рано или поздно собьёшься.

Следующий час превратился в настоящий профессиональный экзамен: Гуров, как оказалось, неплохо разбирался в матчасти сам — фронтовой опыт плюс годы службы в приграничных войсках давали немалый практический багаж, — и засыпал Артёма вопросами о конструкции, о слабых местах, о сравнительных характеристиках разных образцов оружия. Артём отвечал — иногда путаясь в датах точного появления той или иной модификации, поскольку историю оружия помнил не идеально, но зато безошибочно чётко в вопросах устройства, баллистики, эксплуатационных недостатков, — и с каждым правильным, профессионально обоснованным ответом настороженность майора уступала место всё более откровенному, почти азартному интересу.

— Ладно, — сказал наконец Гуров, откладывая карандаш. — Допустим — только допустим, заметь, — что ты говоришь правду. Или, по крайней мере, часть правды. Ты сам понимаешь, в какое положение это меня ставит?

— Догадываюсь, — осторожно ответил Артём.

— Не догадываешься, — покачал головой Гуров. — Обстановка на границе, если ты вдруг не в курсе, крайне нервная. Два года назад была первая серьёзная стычка на Уссури — мелкая, до крови не дошло, но всех на уши подняла. С тех пор сверху спускают одно указание за другим: усилить бдительность, искать вражескую агентуру, докладывать о любой подозрительной активности. И вот у меня на руках человек в невозможной одежде, с непонятной техникой, рассказывающий байки про будущее — и одновременно демонстрирующий познания, которых не должно быть ни у одного нормального шпиона. Если я доложу наверх правду как есть — тебя, в лучшем случае, отправят в Москву, в какой-нибудь особый институт, разбираться месяцами, а то и годами, в закрытой лаборатории, без имени, без документов, как подопытного кролика. В худшем — расстреляют как диверсанта, не разбираясь, от греха подальше, потому что доказать обратное ты не сможешь при всём желании.

Артём почувствовал, как внутри похолодело.

— А если вы доложите что-то другое?

Гуров долго молчал, буравя его тяжёлым, изучающим взглядом.

— Я тридцать лет ловлю дезертиров, контрабандистов и настоящих шпионов, — сказал он наконец. — И у меня выработалось чутьё, которое пока ещё ни разу не подводило. Это чутьё подсказывает мне, что ты — не диверсант. Кто ты такой на самом деле, я не знаю и, может, никогда не узнаю до конца. Но твои знания об оружии — настоящие, и на фоне того, что творится последние два года у нас на границе, знания такого уровня стоят куда дороже, чем формальная бюрократическая правда о том, откуда ты взялся.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю, — Гуров понизил голос, хотя в комнате, помимо них, оставался лишь один боец у двери, — придумать тебе легенду. Простую, проверяемую, без нелепицы про будущее. Скажем, сотрудник закрытого технического института, откомандированный на Дальний Восток с особым заданием, документы утеряны при несчастном случае на реке — благо местность позволяет в это поверить, места здесь дикие, случаи тонущих плавсредств бывали. Официально я доложу именно эту версию. А неофициально… — он сделал многозначительную паузу, — неофициально я хочу посмотреть, чего стоят твои познания на практике. Если ты действительно понимаешь в конструкции оружия столько, сколько успел мне продемонстрировать, — от тебя в текущей обстановке может быть куда больше пользы, чем от очередного отчёта об аномальном происшествии, за который меня самого по головке не погладят.

Артём смотрел на невысокого седого майора, фронтовика, технаря, единственного, кто за последние несколько мучительных часов проявил не слепую подозрительность, а хоть какое-то подобие рационального, профессионального мышления, и впервые с момента пробуждения на галечном берегу почувствовал нечто похожее на робкую, осторожную надежду.

— Почему вы мне верите? — спросил он тихо. — Ведь по всем нормальным законам логики моя история звучит как полный бред.

— Я не сказал, что верю, — жёстко поправил Гуров. — Я сказал, что даю тебе шанс доказать свою полезность, прежде чем решу, что с тобой делать дальше. Разница существенная, инженер. Не разочаруй меня.

Глава 5. Легенда

Следующие три дня Артёма продержали в отдельной комнате на территории заставы — формально под домашним арестом, фактически под плотным, но не враждебным уже наблюдением, — пока Гуров, по его собственным словам, «улаживал бумажную часть вопроса» где-то в верхах регионального управления.

За эти три дня Артём успел не просто отойти от первого, самого острого шока — он успел столкнуться с целым каскадом мелких, почти комичных в своей бытовой конкретике деталей чужого, незнакомого мира, каждая из которых по отдельности казалась пустяком, а вместе складывалась в отчётливое, тревожное понимание: он не в музее и не на съёмках исторического фильма.