Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый Страница 4

В ярких, развевающихся на ветру шелковых халатах, надетых поверх стальных панцирей «юшман», они представляли собой грозную силу. Во главе лавины, пригнувшись к шее своего вороного жеребца, несся Рустам-бей. Он, размахивая кривым дамасским киличем, уже оторвался на добрый десяток шагов от ближайших нукеров, демонстрируя безумную, пьянящую храбрость.

С русской стороны первый удар собиралась принять иррегулярная степная конница — калмыцкие тайши. В своих кожаных, подбитых мехом доспехах, с названия которых почему-то постоянно смеялись казаки, с «хуяг», и характерных шапках-малахаях, они казались выходцами из древних времен. Но Ибрагим-паша знал: именно они были признаны лучшими воинами Империи, когда речь заходила о таранном конном ударе длинными пиками, увенчанными гранеными бронебойными наконечниками.

Земля дрожала, пыль взметалась в небо, две конные армады были уже близко друг от друга. Взметнулись вверх тучи стрел, на мгновение затмив солнце. В эту секунду сражение могло бы напоминать картины трехсот- или четырехсотлетней давности, когда выученный стрелять из композитного рогового лука с седла и на полном скаку конный воин считался непобедимым.

Свистящие в воздухе калмыцкие стрелы с широкими, плоскими наконечниками нашли свои первые жертвы. Сипахи падали из седел, пронзенные в не защищенные броней места, кони ржали, вставая на дыбы.

Но визирь, продолжая, как завороженный наблюдать за происходящем, понимал: это был скорее залп для устрашения, призванный нарушить монолитность строя, внести сумятицу перед главной сшибкой.

Подобная тактика, отработанная столетиями степной войны, могла бы принести плоды, если бы калмыкам противостояли неопытные новобранцы. Но против них шли сипахи — закаленные в жестоких пограничных рубках против персидских кызылбашей, одни из лучших, мотивированные фанатичной верой воины Османской империи. Они не дрогнули, лишь сомкнули ряды, прикрываясь небольшими круглыми щитами-калканами.

Оставалось чуть больше двухсот шагов — критическая дистанция. И тут, словно повинуясь единому, невидимому сигналу, оба передовых отряда практически синхронно, почувствовав момент, перешли с тяжелой рыси в карьер, в галоп, бросая коней в последний, убийственный бросок.

Воины с обеих сторон приподнялись на стременах, жестко фиксируя посадку. Они наклонились далеко вперед, прячась за конскими головами. Левые руки сжимали поводья и щиты, а правые жестко, подмышкой, удерживали тяжелые, трехметровые кавалерийские копья, направляя смертоносные стальные острия точно в грудь несущемуся навстречу врагу. Земля вздрогнула еще сильнее в ожидании страшного удара.

— Бах-бах! –разрядили свои пистолеты немного, буквально десятки сипахов.

Две огромные конные лавины сшиблись с таким чудовищным, противоестественным грохотом, будто сама земля раскололась пополам. В этом звуке слились воедино треск сотен ломающихся ясеневых древков, скрежет сминаемой стали, глухие удары конских грудей и истошный, почти человеческий визг покалеченных животных. Искры летели от ударов металла о металл.

Таранный удар калмыцкой тяжелой конницы был страшен. Трехметровые пики с гранеными бронебойными наконечниками с разгону прошивали насквозь анатолийские кольчуги, с хрустом вспарывали стальные пластины «юшманов», вышибая турецких всадников из седел.

Десятки сипахов в первые же секунды взлетели в воздух, насаженные на копья, словно тряпичные куклы. Воины пролетали рядом с другими с недостижимой скоростью, пока один конный боец не находил другого, реже удавалось увернуться, но ударить копьем противника, чаще — воин упирался в противника.

Однако османская элита не дрогнула. Поглотив первый, самый страшный импульс степного тарана, турки навалились массой. Дистанция сократилась до нуля. Длинные копья в такой тесноте стали бесполезны — их бросали под копыта, выхватывая клинки. Конный бой мгновенно распался на тысячи жестоких, кровопролитных поединков.

Воины крутились в седлах, только так можно было заметить, если кто тебя пытается рубить сзади, с боку, но успевать еще и самому наносить удары. У кого не получалось, кололи лошадей, чтобы те сбрасывали своих наездников. О честности и правилах сегодня никто не вспоминал. На поле боя царил не разум, даже в меньшей степени чувства. Это были животные инстинкты… Ударь, хоть коня, хоть человека, подкрадись к нему сзади, но выживи. Выживи!

С флангов, издавая дикий, леденящий душу гик, в бурлящую массу уже врезались башкирские сотни и донские казаки. Началась немыслимая, беспощадная рубка. В облаке удушливой желтой пыли, смешанной с мелкими брызгами крови, лошади вставали на дыбы, кусали друг друга за шеи и били передними копытами, сминая людям лица.

Те воины, кто был физически слабее, быстро выдыхались. И тогда из внимание немного, но слабело… Смерть. Даже проявление малой толики слабости — смерть.

В ход пошло всё. Донцы орудовали кривыми саблями, отваливая куски плоти, и короткими пиками, нанося короткие, жалящие удары снизу вверх, под мышки и в незащищенные пахи турок. Башкиры пустили в дело тяжелые чеканы-клевцы и шестоперы, которые с тошнотворным хрустом проламывали богатые османские шишаки, украшенные золотой насечкой, словно яичную скорлупу.

Сипахи отвечали не менее свирепо: их изогнутые дамасские киличи и тяжелые ятаганы со свистом рассекали кожаные калмыцкие доспехи-хуяги и отрубали руки вместе с оружием.

Рустам-бей рубился в самом сердце этого ада, как истинный ифрит во плоти. Его огромный вороной жеребец, покрытый мыльной пеной и чужой кровью, храпел и топтал упавших.

Сам командир сипахов казался неуязвимым. Его дорогой панцирь был покрыт глубокими зарубками, с левого плеча, где кольчужное плетение не выдержало скользящего удара сабли, сочилась кровь, но бей словно не чувствовал боли. Он принял на свой круглый, обтянутый буйволиной кожей щит-калкан страшный удар башкирского топора, от которого у другого отсохла бы рука. Ответным, молниеносным выпадом Рустам пробил башкиру горло, а в следующее мгновение с разворота разрубил лицо наскочившему молодому казаку.

Вокруг Рустам-бея уже сложилось свое кладбище. Он начинал казаться потомком древнего бога войны. Кто был рядом и в пылу сражения, бросил взгляд на происходящее, мог подумать, что только время нужно и этот великий воин самолично всех русских степняков убьет, таким могучим и несокрушимым он казался.

Но его смерть уже была предрешена. Рослый, широкоплечий калмык, чей конь минуту назад пал в этой мясорубке с разрубленной грудью, чудом выжил под копытами. Вынырнув из-под брюха соседней лошади, степняк увернулся от летящего сверху ятагана и коротким, чудовищным по силе взмахом широкого боевого ножа подрезал сухожилия на задних ногах вороного жеребца Рустама.

Конь с пронзительным ржанием рухнул на задние ноги, а затем завалился на бок, увлекая седока за собой в кровавую грязь. Рустам-бей оказался проворным — он успел выбить ноги из стремян и перекатиться, вскакивая на ноги.

Отбиваясь от наседающих конных и пеших врагов, он пешим снес полголовы бросившемуся на него калмыку. Но тут же подоспевший донец с размаху, словно кузнечным молотом, опустил на его помятый шлем окованный железом приклад трофейного мушкетона.

Рустам пошатнулся, в глазах потемнело, его спасительный калкан на долю секунды опустился. Этого хватило. Башкирский клевец, пущенный с оттягом, с влажным хрустом вошел прямо в сочленение между краем шлема и наспинником, намертво раздробив