Пепел и знамёна - Дмитрий Страница 4

Он снова почувствовал голод.

— Если я ваш, — сказал он, глядя на старосту, — меня хотя бы кормить должны?

Пелагея коротко хохотнула. У Никифора дёрнулся угол рта, отец Василий опустил глаза, пряча улыбку.

— Разумом тронулся, — повторил староста, — а своё понимает.

К вечеру слух дошёл до соседних деревень.

Люди приходили посмотреть на Мишку Погорелого, который пролежал ночь мёртвым и попросил мяса раньше, чем вспомнил имя отца. Пелагея гнала их от двери, а Михаил слушал шёпот за стеной и учился по нему собственной биографии.

До пожара он был работящим и нелюдимым, умел тесать, чинил телеги и однажды получил розог за спор о сенокосе. После гибели семьи Мишка спал где придётся, мог работать трое суток, а затем исчезал на неделю. Иногда он задавал вопросы, от которых людям становилось не по себе.

Последняя подробность принадлежала уже Михаилу из 2021 года.

Значит, перенос произошёл не сейчас, понял он. Сознание появилось раньше — возможно, за несколько дней или недель до болезни, — но не удержалось в памяти. Он уже ходил по деревне, пытался понять устройство жизни, разглядывал колёса, спорил о навозе и спрашивал, почему один человек владеет другим. Потом замёрз, заболел и умер.

Или почти умер.

Если он уже однажды пришёл в себя и всё забыл, сколько ещё пробелов скрывает память? Что именно воскресло утром — человек, копия человека, остаток горячечного бреда?

Тело отвечать не собиралось. Оно требовало воды, соли и еды.

Пелагея кормила его каждые два часа понемногу. К ночи Михаил съел три миски похлёбки, два ломтя хлеба, луковицу и часть варёного яйца, которое хозяйка берегла для внука. Насыщение не наступило. Живот раздулся и болел, а голод продолжал стоять за болью, терпеливый и холодный.

— В тебя будто прорва открылась, — сказала старуха.

— Я верну.

— Чем?

Михаил посмотрел на свои руки.

— Работой.

— С лавки сперва встань, работник.

Он встал.

Утром не мог пройти двухсот шагов; теперь дошёл от печи до двери без поддержки. Ноги дрожали, в глазах темнело, но тело держало вес. Пелагея перестала усмехаться.

— Ложись, — велела она. — И отцу Василию завтра покажись.

— Здесь есть лекарь?

— Есть бабка Дарья. Корову может принять, дитя повернуть, зуб заговорить.

— Настоящий лекарь.

— У барина в городе доктора бывают. Тебе на него где денег взять?

Михаил лёг на лавку. Печь потрескивала, в углу возился сверчок, за стеной ветер тёр ветви о крышу. На больничной койке он отдал бы всё за такие простые звуки вместо писка аппаратов. Теперь же они означали, что врача не будет, если лёгкие снова откажут.

Он осторожно ощупал грудь. Рёбра выступали под кожей, зато дыхание стало почти свободным. Утром каждый вдох резал горло, сейчас остался только слабый свист. Жар не возвращался. Даже ступни, ещё недавно багровые и онемевшие, согрелись.

Слишком быстро.

Михаил нашёл пульс и насчитал около шестидесяти ударов. Часы остались в другом веке, поэтому результат был сомнительным, но при повторном счёте почти не изменился.

— Чего себя щупаешь? — спросила Пелагея.

— Проверяю.

— Душа на месте?

— Не уверен.

Старуха села у печи и посмотрела на него без прежнего страха.

— Душа, Мишка, коли уходит, дороги назад не ищет. Значит, твоя не ушла.

— А если пришла другая?

Пелагея подумала.

— Другой ты Аксинью не оплакивал бы.

Простой ответ оказался убедительнее всего, что Михаил успел придумать. Он отвернулся к стене. Чужая память показала ладонь женщины, присыпанную мукой, и исчезла.

— Спи, — сказала Пелагея. — Завтра управляющий явится. Перед ним лучше живым выглядеть.

Сон не приходил. Михаил лежал в темноте, слушал собственное ровное дыхание и составлял первый план жизни в девятнадцатом веке: не спорить, не рассказывать о будущем, научиться говорить, понять, что умеют эти руки, и выяснить, можно ли бежать.

Последний пункт пришлось вычеркнуть сразу. Он не знал расстояний, дорог, законов, не имел денег и документов. На дворе лежал снег. Любой встречный распознал бы в его одежде крестьянина, а любой крестьянин услышал бы в речи чужака. Побег сейчас означал возвращение к пустым баням, горячке и второй смерти.

Значит, сначала — выжить.

Михаил повторял эту мысль, пока она не стала похожа на решение. Где-то между ударами сердца его всё-таки настиг сон.

Впервые за много недель — или за двести восемнадцать лет, смотря откуда считать, — ему не снилась больница.

* * *

Тем временем в Санкт-Петербурге уже лежал под императорской подписью указ, о котором в Красном Логу никто не слышал.

Двадцатого февраля по старому стилю Александр I разрешил помещикам отпускать крестьян на волю вместе с землёй, если обе стороны соглашались об условиях и государство утверждало сделку. Освобождённые должны были образовать новое сословие — вольных хлебопашцев.

Указ не приказывал освобождать кого-либо. Он только открывал дверь, ключ от которой оставался у владельца.

До имения Вельяминова бумага дойдёт нескоро. Пётр Аркадьич прочтёт её в Москве, обсудит за обедом и решит, что крепостные Красного Лога ещё не созрели для столь смелого опыта.

На следующее утро его управляющий приедет посмотреть на воскресшего Михаила и подумает совсем о другом: одинокий погорелец снова числится живым, двора не имеет, работает неровно и задаёт опасные вопросы.

Через год государству понадобятся рекруты.

Карта Тамбовской губернии

Карта Тамбовской губернии. Автор: неизвестный картограф; «Географический атлас Российской империи». Дата создания: 1822.

Карта составлена через два десятилетия после попадания героя, поэтому годится для общей географии, но не для точной административной границы 1803 года.

Портрет великого князя Александра Павловича

Портрет великого князя Александра Павловича. Автор: Владимир Боровиковский. Дата создания: 1800.

Глава 2. Пепелище

Управляющий приехал после рассвета, когда Михаил доедал вчерашнюю похлёбку и старался не смотреть на пустой горшок.

Андрей Харитонович оказался не толстым самодуром из исторического сериала, а сухим пожилым человеком с бритым подбородком, красными от мороза щеками и двумя аккуратными складками возле рта. Его серый кафтан был тёплым, но не новым; сапоги испачкались по дороге от усадьбы. Следом вошли писарь с папкой и староста Никифор. Пелагея сразу сняла с лавки прялку, освободила лучшее место и поклонилась ровно настолько, насколько требовалось.

Михаил поднялся слишком быстро. В глазах потемнело, однако он удержался, опершись ладонью о стену.

— Значит, воскрес, — сказал управляющий.

— Скорее, не умер.

— О том отец Василий судить станет. Мне довольно, что работник налицо.

Он