К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров Страница 4

Этот Татищев тем временем даже не наклонился к лежащему — только бросил взгляд.

— Это не просто перепой, — сказал он холодно. — Припадок у него. Судорожье. Кровь к голове прилила. Хинин надобен. Немедля.

— Хинин? — переспросил Ефим Александрович с усмешкой. — Полно вам, Иван Сергеевич. Делом бы занялись, а не речами.

— В бумагах он есть, — продолжил доктор.

— Не вам тут порядок заводить, — огрызнулся Ефим Александрович.

— Я своё сказал, господа, — сухо отрезал Татищев. — А дальше — как вам будет угодно.

Я внутренне не согласился с «выводом», только недавно всплывшим перед глазами. Татищев единственный здесь говорил правду вслух. Доктор понимал, что прав, но ещё лучше понимал, кому здесь позволено быть правым вслух. Трус? Ой ли.

Я только теперь увидел того, о ком шла речь. Мужик лежал на полу, у края стола, явно потеряв контроль над собственным телом. Крупный, тучный, с налившимся, покрасневшим лицом, он дышал неровно, с хрипом, будто воздух с трудом проходил сквозь сжатое горло.

Одна рука у него при падении была подвернута под корпус, другая — беспомощно вытянута, пальцы подрагивали. Я присмотрелся.

[СУБЪЕКТ]

Лютов Алексей Михайлович. Ревизор.

Характеристика: решительный.

Ожидания: польза 50 / вред 50

Я посмотрел на его беспомощное тело.

Если это — решительность, то я чего-то не понимаю. «Карточки» не описывали то, что я вижу. Они как будто ставили метку заранее. Значит, они показывали не характер человека, а что-то другое…

Время от времени по телу Алексея Михайловича проходила судорога — короткая, но отчётливая. И да, доктор был прав — это был не пьяный угар. Это был приступ. И самое отвратительное было даже не в самом приступе. Никто ведь не бросился к лежащему и даже не попытался привести его в чувство.

— Братец, живой там? — ко мне повернулся тот самый Ефим Александрович. — Ты ж на ногах ещё? Очухался?

Я поднял голову.

— Сбегай-ка за фельдшером… или хоть воды принеси барину. Видишь, худо. Писаришка ревизорский, вставай, кому говорю. Дело ещё не кончено. Воды принеси — и обратно, к столу.

Писаришка. Вот как. Значит, моё место — рядом с актами… и под сапогом у этих «господ».

— Можно еще компресс холодный, — добавил кто-то из-за стола. — На грудь ему. Вон, парная рядом.

— Не поможет, — тихо сказал лекарь, даже не поднимая глаз.

— Поможет! — отрезал Ефим, явно желая избавиться от меня — Только побыстрее, шевелись, ей-богу!

Один из чиновников уже держал в руках папку с бумагами. Плотную, аккуратную, со вшитыми тесемками. Он нетерпеливо перебирал листы, словно опасался лишь одного — потерять время.

Другой оглядывался на дверь, третий — на меня, оценивающе, как на помеху, которую забыли заранее смести с дороги.

— Если не сейчас — завтра он очнётся и начнёт задавать вопросы. А нам это надо? — быстро и почти неслышно сказал один из них, наклоняясь к Ефиму.

— Вот именно-с, — торопливо поддакнул кто-то.

— Быть по-вашему, — сказал один из них, не глядя на лежащего. — Может, тянуть не будем, господа? Человек утомился, перетрудился… А бумаги-то готовы. Вы же слышали, что он сказал: хорошо?

[СУБЪЕКТ]

Шустров Иннокентий Карпович. Городничий.

Характеристика: жестокий.

Ожидания: польза 30 / вред 70

Жестокий? Скорее, просто громкий… я опять не согласился с выводом.

Остальные в унисон кивнули.

Ефим положил папку на край стола и кивнул одному из сидящих. Тот уже держал перо. И уж очень уверенно поднёс его к руке ревизора.

А в следующий миг перед глазами вновь возникла карточка:

ШТАМП: СРОЧНО

[ПРАВОВАЯ ФИКСАЦИЯ]

Основание: Учреждение для управления губерний (1775),

Свод законов Российской империи, т. XIII — Врачебный устав.

Подпись ревизионного акта признаёт больницу исправной и наличие лекарств подтверждённым на момент проверки.

Недостача после подписи считается утратой ПОСЛЕ ревизии.

Ответственность уездного правления прекращается.

ОКНО ВНЕСЕНИЯ В ЖУРНАЛ ПРАВЛЕНИЯ: 00:02:37

До этого момента отсутствие хинина сохраняет силу для обвинения.

Строки легли так, как я всегда раскладывал проверку на бумаге: основание — последствие — срок. Моя «карта» вдруг оказалась не на столе и не в мыслях, а прямо спроецированной поверх происходящего.

Занятно… эта штука формулировала некий протокол: основание, срок, крайний элемент. И появился он лишь тогда, когда я уложил мысль в эту форму…

На мгновение у меня в глазах мелькнуло отражение света этих строк — и лекарь вдруг посмотрел на меня так, будто почувствовал что-то лишнее.

Хм, значит, эта штука не только мне видна. Или, по крайней мере, её можно учуять. Пользоваться ей — значит рисковать. Надо будет разобраться, как вообще работает эта штуковина.

Взгляд Ефима вновь небрежно скользнул по мне.

— Давай, чего глазами хлопаешь, братец, иди уже! — ядовито сказал он. — А то я согрешу и прикажу тебя высечь!

Мне стало ясно: ещё секунда — и перо коснётся бумаги. Я сдвинулся со своего места прежде. Тело всё ещё было словно бы чужим. И потому даже само движение далось тяжело, ноги подгибались. Однако привычка действовать быстро в критической ситуации сработала быстрее сомнений.

Картина сложилась сама собой.

Ревизор. Спайка. Подпись за препараты, которых нет.

Ирония, или, может, даже ехидство судьбы: именно сейчас, когда по бумагам хинин «имелся в полном объёме», он понадобился по-настоящему.

А помогать проверяющему никто не собирался. Мёртвый проверяющий — всё равно подпишет. Живой он ещё мог передумать. Даже доктор понимал, что здесь на самом деле происходит, но словно бы упирался в стену: лекарства нет и власть не у него.

— Руку убрал, — сказал я негромко, придвинувшись ближе к этим дельцам.

Перо зависло в воздухе, уже вложенное в руку пухлощёкого.

— Ты чего, дурень, лезешь, куда не просят? — раздражённо бросили в мою сторону.

Я не ответил. Уже опустился на колени рядом с лежащим, аккуратно повернул его голову набок. Голова мотнулась, дыхание сорвалось было совсем, но через секунду воздух всё-таки пошёл — тяжело, рвано, будто сквозь узкую щель. Я подложил под грудь свернутое полотенце, чтобы он не заваливался обратно на живот.

— Воды, — сказал я коротко. — Холодной.

Плеснули сразу, не целясь. Холод ударил по лицу ревизора. Я прижал мокрое полотенце к груди, второй рукой приподнял ему ноги, чтобы прилило к груди, к голове. Тело дёрнулось ещё раз — уже слабее, без прежней ярости. Хрип тоже стал ровнее.

Я наклонился ниже, вслушиваясь, чувствуя ладонью редкий, слабый пульс под кожей. Он бился неровно, но не исчезал.

Ревизор всё ещё не приходил в себя. Глаза оставались закрытыми, лицо — тяжёлым, налитым кровью. Но он