Польский поход - Роман Смирнов Страница 39

Руки лежали на картоне папки. Крупные, инженерные, с въевшейся чернотой под ногтями и мозолями на подушечках пальцев. Левая от карандаша, который держал по двенадцать часов в сутки. Правая от кувалды, которой сам правил погнутый рычаг, когда слесарь не справился. Руки, которые знали сталь наощупь и чертили так, что линии ложились без линейки. Руки конструктора.

Часы на стене. Без четверти десять. Потом десять без десяти. Потом ровно десять.

Дверь открылась.

— Проходите.

* * *

Сергей стоял у карты.

Большая, во всю стену: Европа от Атлантики до Урала. Булавки с цветными головками: красные, синие, жёлтые. Карандашные линии, соединяющие точки. Прибалтика утыкана красным. Польша разделена пополам. Германия — синяя, плотная, без просветов.

Кошкин остановился у порога. В январе тридцать восьмого встретились в Харькове, когда Сталин приехал смотреть А-32 и сказал: «Делай два варианта, с сорокапяткой и с семидесятишестимиллиметровкой». С тех пор Кошкин присылал отчёты, докладывал о ходе работ по почте и телефону. Но сейчас, входя в кабинет снова, чувствовал то же, что и в первый раз. Потому что человек за столом не был похож на того Сталина, которого показывали в кинохронике. Тот улыбался, махал рукой, говорил короткими фразами для стенограмм. Этот молчал, смотрел, слушал и задавал вопросы, на которые нельзя было ответить цифрами из плана.

— Михаил Ильич. Садитесь. Докладная ваша у меня с начала месяца.

Кошкин сел. Положил папку на край стола. Руки легли поверх, ровно, без суеты. Стол между ними чистый, только промокашка, чернильница, стопка бумаг под грузом из малахита. Пахло табаком и чем-то ещё, книжной пылью, старой бумагой, Кремлём.

— Двенадцать страниц я прочитал. Теперь хочу услышать от вас. Своими словами. Что с машиной?

Кошкин заговорил не сразу. Собрался. Не с мыслями, те были готовы ещё в поезде, между Тулой и Москвой. Собрался с честностью. Другой бы начал с достижений: подвеска отработала, пушка стабильна, двигатель надёжнее, чем год назад. Кошкин начал с главного.

— Трансмиссия, товарищ Сталин. Остальное терпимо. Трансмиссия — нет.

Пауза. Сергей ждал. Не кивал, не подбадривал, просто ждал, пока Кошкин договорит.

— Подробнее.

Кошкин открыл папку. Достал первый лист, сводную таблицу испытаний. Бумага шелестела в тишине кабинета. Цифры, написанные от руки мелким почерком: даты, километраж, поломки. Четырнадцать строк, каждая рапорт с полигона, каждая остановившийся танк.

— Три тысячи километров пробега, четырнадцать поломок. Из них шесть: коробка передач. Шестерни выкрашиваются на третьей и четвёртой передачах. Крутящий момент В-2 на двадцать процентов выше, чем у старого М-17, а коробка рассчитана под М-17. Мы усилили, но не хватает точности обработки. Зазоры в зубчатом зацеплении: до пятнадцати сотых миллиметра. Нужно пять-семь сотых.

Он положил палец на строку таблицы. След от карандаша на коже, графит въелся так, что не отмывался.

— Вот здесь, третья передача, двадцать второго октября. Танк шёл по просёлку, нагрузка штатная, скорость сорок километров в час. Механик-водитель Сорокин, опытный, знает машину. Переключился с третьей на четвёртую — хруст, рычаг заклинило. Остановились. Вскрыли коробку — шестерня третьей передачи, зуб сколот. Не изношен, не стёрт. Сколот.

Кошкин поднял голову. Глаза усталые, но взгляд прямой.

— Это значит: сталь хорошая, термообработка нормальная, но геометрия неточная. Зуб цепляет соседний под неправильным углом, напряжение концентрируется в одной точке, и он не выдерживает. Лопается.

— Почему не добиваетесь?

— Станки.

Одно слово. Кошкин произнёс его так, как другие произносят «война» или «смерть». Станки — это не инструмент. Это граница возможного.

— Наши зуборезные дают десятые доли миллиметра. Для танков прошлого поколения этого хватало: БТ-7, Т-26, там момент меньше, нагрузки ниже. Для А-34 нужно пять-семь сотых. Такую точность дают только немецкие станки, «Пфаутер», или шведские, «Хёглунд». У нас на заводе два «Пфаутера», оба работают в три смены. Шестерён хватает на опытные образцы, на испытания. Для серии нужно двенадцать-пятнадцать станков. Или другие, не хуже.

Сергей кивнул. Тевосян уже заказал пять «Пфаутеров» через Берлин и послал запрос «Хёглунду» в Гётеборг. Но заказать и получить — разные глаголы. Немцы тянули с поставками: кредитный договор работал со скрипом, каждый станок проходил три комиссии, и чем ближе к войне, тем длиннее очереди. Шведы ответят через месяц, если ответят. А танки нужны не через месяц. Танки нужны вчера.

— Станки заказаны. Первые придут весной. Может быть, летом. Допустим, к маю у вас будет шесть новых зуборезных. Вопрос другой: что делать до мая?

Кошкин помолчал. Пальцы чуть сжались на картоне папки. Едва заметно, но Сергей увидел.

— Два варианта. Первый: ждать станки, дорабатывать трансмиссию на опытных образцах, в серию осенью сорокового. Второй…

Он замолчал. Не потому, что не знал, что сказать. Потому что знал слишком хорошо.

— Второй, — повторил Сергей.

Кошкин выдохнул. Медленно, через нос. В кабинете было тихо, слышно, как за окном прошёл часовой, шаги, мерные, по брусчатке Ивановской площади.

— Второй: запускать серию сейчас. С той коробкой, которая есть. Менять шестерни по мере поступления станков. Первые машины пойдут с плохой трансмиссией. Танкисты будут бить кулаком по рычагу, чтобы воткнуть передачу. Ресурс коробки: пятьсот-семьсот километров вместо тысячи. Это…

Он подбирал слово. Искал, чтобы точно. Не «плохо», не «неприемлемо». Другое.

— Нехорошо.

— Нехорошо, — согласился Сергей. — Но танк будет.

Кошкин поднял голову. Смотрел прямо, без уклончивости, без надежды услышать то, что хочется. Он понял про этого Сталина одну вещь: можно говорить как есть. Не нужно угадывать, какой ответ ждёт начальство. Начальство ждёт правду. И уже решило, что с ней делать.

— Танк будет, — подтвердил Кошкин. — Ходовая часть готова. Траки широкие, удельное давление низкое, по снегу пойдёт там, где БТ застрянет. Двигатель В-2: ресурс двести пятьдесят моточасов, стабильно. Не загорается от пули, как бензиновый. Башня с Л-11 отработана, но я рекомендую переходить на Ф-34: Грабин обещает к февралю серийный образец, баллистика та же, но казённик компактнее, заряжающему легче работать. Бронекорпус сварной, технология освоена, швы держат. Всё, кроме коробки.

Он говорил медленно, отчеканивая. Не для рапорта. Для себя. Чтобы поверить, что машина готова.

— Сколько машин до мая, с плохой коробкой?

Кошкин считал секунды три. Не на пальцах, не на бумаге. В уме. Завод, цеха, станки, люди, сроки. Всё просчитано заранее, но сейчас считал заново. Потому что ответ на этот вопрос не число. Это обещание.

— Если запустим серию в январе, к маю: