Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский Страница 38

— А если и он поедет?

— Поедет — ещё раз перестроимся. Не ной, Кречет.

— Я не ною! Я уточняю обстановку!

Проход влево охранял голем.

Вот это уже был не морок. Ростом с ворота, плечи в проём впритирку, глиняное брюхо гудит — даже я слышал, без всякого Взора. И стоял он грамотно: в узости, где его ни обойти, ни обтечь.

— Стой. — Я поднял кулак. — Ярцева, где жила?

— Правое плечо, сзади. Где рука крепится. Там канал к накопителю, тонкое место.

— Сзади. Удобно… Мохов — держишь его спереди. В глухую, на себя не пускаешь, твоё дело — стоять. Вяземская — лёд под левую опорную, по моей команде. Кречет — греешь ему правое плечо спереди, отвлекаешь. Ланской…

— Захожу сзади в момент, когда он развернётся на Кречета. Режу жилу.

— Учишься, барич, — не выдержал Гриша.

— У тебя. Ты в среду так же голема на схеме разбирал.

— Я?.. Ну… было.

Пошли. Тюфяк упёрся в голема, как упирается в берег паром — глухо, всем собой. Голем толкнул раз, толкнул два. С тем же успехом мог толкать академию. Гриша дал жар на правое плечо — тонко дал, четвертью, красиво, — и глиняная башка со скрежетом повернулась на огонь.

— Лёд!

Софья положила наледь под левую пятку — не лужей, а полосой, точно по следу. Голем шагнул, поехал, завалился на четверть оборота…

И Всеволод прошёл у него за спиной — быстро и коротко, без всякого блеска, одним рабочим движением. Хрустнуло. Гудение стихло. Сорок пудов глины осели на пол горкой, и стало слышно, как за стеной, на трибунах, дышит толпа.

— Жила, — сказал Всеволод. И добавил, помолчав: — Кречет. Твоя схема работает.

— Ещё б она не работала…

А по нити от Гриши шло такое довольство, что хоть пирогом намазывай. Расшифровывать не стану — сами понимаете.

Вымпел взяли на девятнадцатой минуте. Он стоял в круглой зале на шесте, а вокруг шеста сидели ещё три страховидла, одно другого страшнее.

— Пустые, — сказала Аглая. — Все три.

— Уверена?

— Обижаете.

Я снял вымпел рукой, сквозь морок. Ощущение, доложу, поганое: голова твари на уровне моего локтя, зубы вот они — а веришь не глазам, а девчонке в очках. Но в том и строй: каждый верит тому из своих, кто видит лучше.

Обратно шли по Аглаиной памяти — она, оказывается, всю дорогу считала повороты, и когда стены поехали второй раз, просто пересчитала заново. Наводчик. Говорил же: главнее пушки.

На выходе я глянул на судейский грифель: двадцать две минуты ровно. Все шестеро на своих ногах, вымпел при нас, штрафа нет.

Третье время дня. После «А» и после «В» со штрафом… нет, вру: «В» со штрафом откатились ниже, я потом в таблице смотрел. Чистое третье — за «А» и «Б» по сумме прежних вех. Да и не в цифре дело.

Дело было в тишине.

* * *

Трибуны молчали, наверное, секунд пять. Для трибун это вечность.

Они ведь как рассуждали: ясли, кадеты с бору по сосенке, наставник — отставной пехотный дед. Им полагалось заблудиться, потерять пару человек и выйти под смех, с той стороны, где судьи выводят заплутавших. А вышло — двадцать две минуты, строем, с вымпелом, и голем в узости разобран по учебнику, которого нет ни в одном учебнике.

Потом тишина лопнула. И гудело в этом гуле всякое: и «ура» гудело, и «не может быть», и — слышал я краем — «а почём теперь на них у сторожа?». Один к восьми стало у сторожа, вот почём. К вечеру, говорят, и по восьми брать перестали.

Своих я увёл с плаца быстро, пока не облепили. Успел только заметить Варю у ограждения — она махала обеими руками, а рядом Митька орал что-то невнятное и гордое. И ещё заметить, как Гриша, проходя мимо них, споткнулся на ровном месте и сделал вид, что так и было задумано.

У шатра судейской коллегии нас догнал Скуратов.

— Господин Сокольцев! — Он был при полном параде и при полном негодовании. — Потрудитесь объяснить. Ваши кадеты шли через морочные посты не задерживаясь. Осведомлённость о природе препятствий до этапа — это нарушение…

— Какое же, позвольте?

— Пункт о предварительном ознакомлении! Либо ваша… э-э… связь. Неуставная. Несертифицированный дар в командном зачёте — я подам представление в коллегию, и результат…

— Подавайте, — сказал я. — Заодно приложите список сертифицированных даров. Любопытно глянуть, под каким номером там значится Взор кадета Ярцевой, которым она пользуется с рождения.

— Вы!..

— Пётр Данилович, рассудите! — Скуратов обернулся так резко, что я понял: Верейский стоял за нашими спинами уже давно. И слушал.

Подошёл он не спеша. В том же партикулярном, без свиты. Кивнул мне — коротко, по-свойски, — и повернулся к Скуратову с выражением терпеливого доктора.

— Рассуждаю, — сказал он. — Извольте. Я сидел в ложе и смотрел этап от первой минуты до последней. Знаете, что я видел? Работу. Редкой чистоты командную работу, господин проректор, — такую в столице показывают полевые расчёты со стажем, и то не всякие. А знаете, чего я не видел? Нарушений. — Голос он не повышал, и оттого выходило только весомее. — У вас в академии происходит замечательная вещь. Не мешайте человеку работать. Империя, смею заметить, на таких и стоит.

Скуратов открыл рот. Закрыл. Сделался цветом в свой форменный воротник и отбыл, не попрощавшись.

— Не благодарите, — Верейский повернулся ко мне, и морщины у глаз легли всё так же ловко. — Это было удовольствие, а не услуга. Услуги я оказываю скучнее… К слову об услугах, Матвей Петрович. Я ведь вижу, что тут делается. Сетка, жребии, бумаги эти опекунские. Местные интриги — вещь липкая: по отдельности каждая — тьфу, а вляпаешься всеми ногами. Так вот. Пока я здесь — а я здесь до конца турнира, — считайте, что у вас есть столичная защита. Уже есть, собственно: моё сегодняшнее слово против его представления — это, поверьте, неравный бой.

— За слово спасибо. А цена ему какая?

Он засмеялся — легко, с удовольствием, будто я удачно сходил конём.

— Вот за это вы мне и нравитесь. Никакой цены, Матвей Петрович. Мне пятьдесят восемь лет, я тридцать из них смотрю, как империя разбрасывается людьми. Надоело. Хочется хоть раз посмотреть, как не разбросалась… Отдыхайте. Ваши орлы сегодня заслужили.

И пошёл — той же лёгкой походкой. По дороге задержался у Лукичовой каптёрки, что-то сказал — и Лукич расцвёл, как именинник, и долго глядел вслед, приложив шапку к груди.

— Что сказал-то? — спросил я его после.

— Про козу спросил! — Лукич сиял. —