Год урожая 3 - Константин Градов Страница 37

Вечер. Я — на кухне, с документами. За стеной — Мишкина комната. Паяльник не жужжит — значит, пауза. И — голоса.

Катя (тихо, почти шёпотом):

— Мишка, прочитай. Только — никому.

Мишка (нормальным голосом — он не умел шептать):

— Что это?

— Стихотворение. Новое.

Шелест бумаги. Пауза. Мишка читал — молча, что для него было подвигом сдержанности. Потом:

— «Он смотрит в окно, а я смотрю на него…» — это про кого?

— Ни про кого! — (Катя, быстро, громко, с интонацией, которая означала прямо противоположное.)

— Ладно, ладно. — Пауза. Мишка перечитывал. — Слушай, Катька, нормально. Только — «сердце» рифмуется с «дверца», а не с «солнце». «Солнце — сердце» — это не рифма. Это — созвучие. Не одно и то же.

— А что — не рифма?

— Не рифма. Рифма — когда окончания совпадают. «Сердце — дверца». Или «сердце — скерцо», но это ты вряд ли знаешь.

— Что такое «скерцо»?

— Музыкальный термин. Неважно. Переделай — на «дверца».

— Тогда смысл меняется!

— Тогда придумай другой смысл с правильной рифмой. Это — ремесло, Катька. Стихи — это не только «ах, чувства». Это — работа со словом.

Пауза. Катя — обиделась. Я слышал — по дыханию, по тишине, по тому, как скрипнул стул (она встала). Потом — голос, тонкий, дрожащий:

— Ты ничего не понимаешь. Это — не про рифму. Это — про…

— Про Серёжу Попова? — спросил Мишка.

Тишина. Долгая. Смертельная.

— Откуда ты знаешь⁈ — (Катя, шёпотом, который был громче крика.)

— Катька, вся школа знает. Ты на него смотришь на каждой перемене. У тебя — лицо красное, когда он рядом. И — ты написала «он смотрит в окно» — а Попов сидит у окна.

Пауза. Я ждал — плач? обида? хлопанье дверью?

Смех.

Катя засмеялась. Тихо, потом — громче, потом — в голос. И — Мишка. Тоже. Оба — смеялись, там, за стеной, над стихотворением, которое не рифмуется, над Серёжей Поповым, который сидит у окна, над «всей школой», которая знает, — и это был самый правильный звук, который мог быть.

Потому что если брат и сестра смеются вместе — значит, семья работает.

Я сидел на кухне. Слушал смех за стеной. Улыбался — потому что трудно не улыбаться, когда двенадцатилетняя дочь и семнадцатилетний сын смеются над первым стихотворением о любви.

Катя. Двенадцать лет. Растёт — из «папиной радости» в человека. Маленького, но — человека. Со своим голосом, своими глазами, своим зайцем (безухим, верным, спящим на подушке рядом каждую ночь, хотя двенадцать — уже «большая»).

Стихи — её. Серёжа Попов — её. Новое платье с васильками — её. Тетрадка под подушкой — её.

Что я могу ей дать? Не тетрадку — тетрадку уже дал. Не платье — платье купила Валентина. Не конденсатор — конденсатор вернулся к Мишке.

Могу дать — время. Время, когда двенадцать лет — это двенадцать лет. Когда можно влюбиться в одноклассника и покраснеть. Когда можно написать стихотворение с неправильной рифмой и обидеться на брата, а потом — засмеяться. Когда можно — быть ребёнком.

Потому что скоро — не сможет. Скоро — вырастет. Скоро — мир станет сложнее, больнее, непонятнее. Скоро — «правда-правда?» превратится в «правда ли?» — а это совсем другой вопрос.

Но — пока. Пока — двенадцать. Пока — Серёжа у окна. Пока — стихи в тетрадке и смех за стеной.

Пока — хорошо.

Через неделю Катя принесла мне переделанное стихотворение. Молча положила на стол — перед квартальным отчётом — и ушла.

Я прочитал.

Стихотворение было — другое. Не то, которое слышал через стену. Другое — переписанное, переработанное, с новыми строчками и — да — с правильными рифмами. Мишка своё дело сделал: «сердце — солнце» превратилось во что-то другое. Что — не скажу. Это — Катина тайна. Под подушкой — вместе с зайцем.

Но на полях тетрадного листка — карандашом, мелко — было приписано: «Пап, только тебе.»

Я сложил листок. Положил в карман пиджака — того самого, единственного, перешитого Валентиной.

«Только тебе.»

Двенадцать лет. Первая влюблённость. Первое стихотворение о любви. И — «только тебе». Не маме, не Мишке — папе. Который три года назад не умел быть отцом, а теперь — учится. Медленно. Неуклюже. Но — учится.

Это — не тридцать два центнера. Не газификация. Не Продовольственная программа. Это — листок со стихами в кармане пиджака. И — важнее всего остального. Вместе взятого.

Катина осень.

Хорошая осень.

Глава 13

Газ пришёл в январе.

Не весной, как обещали в письме из Мингазпрома, — раньше. На два месяца раньше. Проектно-изыскательские работы — осень, как по графику. Строительство отвода — начали в ноябре, когда земля ещё не промёрзла до конца, и — гнали. Двенадцать километров трубы — от магистрали до Рассветово — уложили за шесть недель. Бригада трубоукладчиков из Курска — двадцать человек, два экскаватора, сварочный агрегат — работали в две смены. Я ездил смотреть каждые три дня: труба ползла по полю, как жёлтая змея, — метр за метром, от магистрали к деревне.

Подключение — четырнадцатого января. Четверг. Минус восемь, ветер, солнце — зимнее, белое, декоративное. У газораспределительной станции на въезде в деревню — человек двадцать: я, Сухоруков (приехал — куда без него: газификация передового хозяйства — его строчка в отчёте), инженер из Курскоблгаза — молодой, серьёзный, в оранжевой каске, — и деревенские. Просто пришли — посмотреть.

Инженер проверил давление, открыл вентиль, посмотрел на манометр. Кивнул.

— Газ подан, — сказал он.

Два слова. Без пафоса, без речей, без красных ленточек. Инженер сделал свою работу — открыл вентиль и сказал два слова. Но — эти два слова означали: Рассветово — больше не деревня с печным отоплением. Рассветово — деревня с газом. Как город. Почти.

Сухоруков пожал мне руку — крепко, с выражением человека, который записывает чужие заслуги в свой актив и не стесняется этого.

— Поздравляю, Дорохов, — сказал он. — Первое газифицированное хозяйство в районе.

— Спасибо, Пётр Андреевич. Это — общая работа.

— Общая, общая, — согласился он. И добавил тише: — Только в отчёте — я напишу, что район обеспечил. Не возражаешь?

— Не возражаю, — сказал я. — Пишите.

Сухоруков — предсказуем, как восход солнца. Чужие заслуги — свой отчёт. Но — прикрывает. Но — помогает. Баланс.

Первые дома подключали неделю.

Правление — первым. Не потому что председатель — главный, а потому что