Мукденский перелом - Арсений Громов Страница 36

— На наблюдательный?

— К девяти. До их узла — к одиннадцати. На исходное идём за час до батальона. Четыре трёхдюймовки, две горные. Погреба пока наполовину; остальное — на повозке, под парусиной.

— Четвёртая трёхдюймовка идёт?

— Идёт. Затвор переменён в среду.

— Ржевский. Если в шестнадцать у меня тут идёт направление не на юг, как написано, а на север, мост у Сяохэ, — у вас сколько времени на перевод направления огня? От моей команды до первой пристрелочной?

Ржевский поглядел на пунктир. Смотрел сухо, без вопроса в глазах.

— Сорок минут. Если у вас на гребне сидит наблюдатель с двумя вешками и провод цел.

— Это много.

— Это так. От обратного ската на новое направление — считай, батарею переразвернуть полностью. Я могу подготовить вторую разметку заранее, к пятнадцати, в темноте. Но это две вешки на гребне в видимости с вашего наблюдательного. Если их кто-то увидит со стороны японцев, мне завтра объясняться.

— Поставьте вешки. Если будут спрашивать, у меня объяснитесь не вы, а я.

Ржевский шевельнул правой бровью — это был его «понял».

— Бумага под это есть?

— Сейчас будет.

Волков взял лист, написал три строки: «Распоряжение по артиллерийскому приданию. Подготовить вторую разметку огня по северному пунктиру в направлении моста у Сяохэ. Срок — пятнадцать ноль-ноль семнадцатого. Подпись — В.»

Ржевский забрал листок. Сложил пополам, пополам ещё, спрятал в нагрудный карман гимнастёрки.

— До исходного, — сказал он, выходя. — В пятнадцать ноль-ноль я у вас на наблюдательном.

Дождь к десяти ушёл. Небо к северо-востоку светлело по полосам, рваным, как штопаный парусиновый край.

Батальон вышел в одиннадцать пятьдесят. Аскинадзе прошёл по ротам с короткой выпиской — пять пунктов, шестой для офицеров рот тихо. Калачёв стоял на левом краю плаца, считал глазами; журнал лежал у него за спиной, в шинели, и при шаге ходил по сукну.

Колонна шла плотно. Шинели на все пуговицы — по сырости, не по параду. Сапоги новые из подарка Берсеневой — на восьмерых.

На переправе через ручей задержались на восемь минут — повозка с горной пушкой села колесом в размытый край. Огнев прошёл вперёд, выдернул колесо вместе с ездовым третьей роты; ездовой взял руку Огнева в обе свои, как берут у старшего, чьи руки знают дело.

Через двенадцать вёрст прошли пакгауз. После пакгауза — развилка. Воронин со второй ротой и одним «Максимом» свернул вправо; Аскинадзе подъехал, передал короткое слово: «выходи северо-восточным». Воронин выслушал, поднял правую руку, опустил.

Колонна разделилась.

К двум пополудни прошли поворот на Кудяйцзы. Деревня стояла на правой стороне дороги — низкие крыши, глиняные стены, во дворах ни души: жителей свели в тыл за неделю.

За Кудяйцзы дорога шла в подъём.

Сяомяоцзы было видно с гребня — невысокая возвышенность, кустарник в южной части, голый склон к северу. Отметка двадцать четыре и три — холм с рваной вершиной, как шапка, с которой стянули один край. За холмом угадывалась северная дорога; за ней, в дымке, — поворот на Сяохэ.

На обратном скате стояли четыре трёхдюймовки. На гребне — землянка с двумя амбразурами и крышей в четыре вершка. От землянки вниз к батарее шёл провод, без петель.

Ржевский опустил трубу, повернулся.

— Я тут с одиннадцати. Связь есть. Пристрелка у меня — две точки у южной кромки. Вторая разметка — там, — он кивнул через плечо на север. — Две вешки в траве. Видны от моего наблюдательного, от японцев — нет. Проверил с трёх точек.

— Хорошо.

К пятнадцати ноль-ноль батальон вышел в исходное.

Ткачёв с пятой развёртывался на правом фланге, Мещерский — в центре, четвёртая, во втором эшелоне, села в полосу неровного кустарника. Кравченко прошёл с третьим отделением четвёртой к северной части исходного; рогожка с двумя подносчиками и Гладких легла так, как ложится короткое слово в большой бумаге — чтобы было видно тому, кто будет читать, и невидимо тому, кому читать не надо. Свиридов с одним отделением третьей роты ушёл к северу, к повороту, на двадцать минут; вернулся без слов, сел рядом с Аскинадзе на корточки, тихо доложил: «Стоят».

Воронин со второй ротой пришёл с северо-востока в пятнадцать сорок две.

Сапёрный офицер дивизии — невысокий, в очках, с круглой сумкой через плечо — явился к Волкову на гребень в шестнадцать тридцать; провод от Ржевского до узла связи дивизии был подключён в шестнадцать тридцать четыре. Расписался у Аскинадзе и ушёл — спокойно, без церемоний.

В шестнадцать ровно — батальон стоял в исходном.

Аскинадзе подошёл, снял фуражку, пригладил волосы у виска ладонью, надел обратно.

— Готовы, ваше благородие.

— Хорошо.

Волков прошёл вдоль строя четвёртой роты не быстро и не медленно. У левого края третьего отделения, в самой глубине кустарника, сидел на корточках Долгушин Иван — в строй вернулся со всеми, на марше прошёл без отметки. Сейчас он стянул с правой ноги новый сапог из второй поставки и щупал пальцем заднник; пятка у нового сапога шла туже, чем у старого. Долгушин поднял голову, увидел Волкова, дёрнулся вставать.

— Сиди.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— Жмёт?

— Не жмёт, ваше благородие. Привыкаю.

— Привыкай. До завтра.

Долгушин кивнул, низко, по-мальчишески, и опустил голову обратно к сапогу. Волков пошёл дальше.

К вечеру небо к западу разъяснилось. С гребня стало видно версты на три, четыре: южный край рубежа, низкая полоса кустов вдоль ручья, серебряная нить ручья; за ручьём — голая земля, и дальше — японская сторона, где стояли две, или три, или ничего ещё толком не стояло, и об этом завтра скажет первый день.

Волков спустился к подножию. На исходном дымили низко полевые кухни — гречневая каша с салом; запах шёл тот же, что в Янтае все эти дни. Огнев сходил с кофейником без ручки за кипятком, налил в жестяную кружку.

— Чая, ваше благородие?

— Кружку.

Чая в кружке не было — Соломатин обещал привезти с очередным рейсом, но рейсы шли на Янтай, а батальона в Янтае сегодня уже не было. Кипяток Волков взял такой, как нужно.

Ржевский подошёл к нему на подножии. Снял фуражку, приложил тыльной стороной ладони к гимнастёрке у груди — не по форме, как делают, когда хочется убедиться, что нагрудный карман на месте.

— Дмитрий Алексеевич.

— Да.