Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин Страница 35

— Скажите от моего имени. Я разрешаю.

— Спасибо.

Мы помолчали. Я выпил остывший чай.

— Вильгельм Карлович. Второй вопрос. У Вас с морским начальством наверху, с Алексеевым и с морским министерством в Петербурге, обыкновенно как?

Витгефт чуть скривил губы.

— Обыкновенно — никак, Николай Иванович. Я двадцать пять лет в морском ведомстве, я не выслужился ни в одно из течений. Не люблю Авелана. Не угоден Алексееву. У меня есть один тихий доброжелатель, адмирал Бирилёв, начальник морских сил Балтики, мой однокашник по корпусу. Через него у меня выходит в Петербург моя писанина. Других связей нет.

— А по Тихому океану?

— По Тихому океану у меня хорошо со штабом эскадры. Капитан первого ранга Эссен на «Севастополе» — мой человек, я ему верю как себе. Капитан Иванов на «Палладе» — тоже мой. Чухнин на «Громобое» во Владивостоке — мой по старой дружбе. С Иессеном у Чичагова я связь установил через Старка ещё в декабре. По нижним чинам у меня нормально. По мичманам и лейтенантам нормально. Проблемы у меня с командирами кораблей второго ряда, которые ставленники Алексеева, и с самим Алексеевым.

— Что у Вас с Алексеевым по существу за разногласие?

Витгефт усмехнулся.

— У меня с Алексеевым, Николай Иванович, разногласие простое. Он считает, что я не должен возражать ему. Я считаю, что я должен. На этом мы остановились ещё в декабре, когда я ему написал записку о неготовности эскадры к ночной атаке. Записку он положил в стол, мне устно через Молласа передал, что я не понимаю стратегической обстановки, и просил впредь не утруждать его подобными бумагами. Я записку повторил в письменном виде ещё двадцать пятого января. Алексеев не ответил. Двадцать седьмого японцы напали, и мы потеряли два броненосца на полгода. Он мне после этого не сделал ни одного замечания и не написал ни одной строки. Я понимаю это так, что он считает себя обыграным и сейчас собирает на меня компромат, чтобы свалить.

— И сколько Вам осталось до того, как он соберёт?

Витгефт пожал плечами.

— Может быть, месяц. Может быть, до прибытия Макарова. Когда Макаров приедет, я ему передам командование официально и уйду на «Севастополь» под Эссена. Я к этому готов.

Я наклонился вперёд.

— Вильгельм Карлович. У меня к Вам предложение, которое Вы можете отклонить.

— Слушаю.

— Если Алексеев Вас попытается убрать раньше Макарова, я хочу, чтобы Вы знали: у меня в Петербурге есть прямой выход на государя через Куропаткина, и я этим выходом могу воспользоваться. Я не буду этого делать, если Вы сами не попросите. Но если Вы попросите, я попрошу Куропаткина задержать Ваше смещение до Макарова, и Куропаткин это сделает.

Витгефт долго молчал. Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Вашему предложению удивлён. Я с Вами впервые говорю. И Вы мне предлагаете заступничество перед государем.

— Я Вам предлагаю не заступничество. Я Вам предлагаю, чтобы Вы три недели до Макарова не были выкинуты по политическому капризу одного человека, и чтобы эти три недели у эскадры был командующий, который Вы. Я это Вам предлагаю, потому что вчера за столом у Стесселя Вы по двум вопросам сказали то, что думали, а не то, что было удобно. Это много, Вильгельм Карлович. Это в нынешнем нашем военном собрании — мало кто. Я хочу, чтобы Вы остались на месте.

Витгефт долго смотрел на меня. У него на длинном лице ничего не двигалось, но в глазах появилась усталость, перешедшая в что-то спокойнее.

— Николай Иванович. Если Алексеев меня попытается убрать раньше Макарова, я Вам телеграфирую одно слово: «Прошу». По шифру, который мы с Вами сейчас же установим.

— Договорились.

— Это много для меня. Я к этому не привык.

— Привыкайте. Я Вас в кругу своих людей считаю с сегодняшнего утра.

Витгефт чуть улыбнулся. У него улыбка была тонкая, недолгая, как у человека, который улыбаться разучился.

— Спасибо, Николай Иванович.

Мы посидели ещё с полчаса. Витгефт показывал мне на карте расположение эскадры, обороны входа в гавань, дозорные точки. Я ему рассказал, что у меня во Владивостоке Чичагов держит особый порядок: миноносцы Иессена работают по перехвату японских транспортов в Корейский пролив, и за прошлую неделю потоплено три парохода, повреждён крейсер «Идзумо». Витгефт это знал по донесениям Старку, но из моих уст услышал подробности, которые в донесениях не были.

— Чичагов у Вас работает хорошо.

— Чичагов у меня работает по уставу.

— У него во Владивостоке всё гладко?

— У него всё гладко в той мере, в какой это возможно во Владивостоке. Морской министр Авелан два месяца назад послал ему запрос: «Объясните, почему Ваш отряд тратит уголь сверх нормы». Чичагов ответил коротко: «По охоте». Авелан ему больше не пишет.

Витгефт усмехнулся.

— Это хорошо.

— Это в моём стиле.

— Я заметил.

В двенадцать сорок мы закончили. Я встал. Витгефт встал тоже. Мы условились о шифре — простом литерном, который Северцов записал в свою книжку. Витгефт дал мне свой личный сигнал — слово «Аскольд» с числом дня. Я ему дал своё — «Хабаровск» с тем же.

На прощание у трапа Витгефт сказал тихо, так, чтобы вахтенный мичман не услышал:

— Николай Иванович. Я Вам ещё одно скажу. У меня дома, в Петербурге, на Английском проспекте, в квартире на втором этаже, в столе у меня лежит тетрадь. В этой тетради я двадцать лет пишу мысли. Не служебные, а свои. О флоте, о государстве, о том, куда мы все идём. Я её никому не показывал. Я её и Вам не покажу сейчас. Но я Вам сейчас её упомянул. Если со мной что-нибудь случится, и если Вы окажетесь у моей вдовы, попросите её отдать Вам эту тетрадь. Я ей сегодня же напишу, чтобы она знала.

Я посмотрел ему в глаза.

— Вильгельм Карлович. Не нужно её упоминать. С Вами ничего не случится в ближайшие три недели. Я Вам это обещаю.

Витгефт чуть улыбнулся.

— Это много, Николай Иванович. Но всё-таки я Вам её упомянул. Это моя страховка.

Мы пожали руки.

Я спустился по трапу в шлюпку. Северцов сел рядом. Китайский матрос-перевозчик отвалил.

Я смотрел на «Аскольд», уплывающий за корму. Длинный, пятитрубный, серый, с тонкой белой полосой