Блич: Целитель - Xiaochun Bai Страница 32

Он остался сидеть в тишине.

Снаружи ветер шевелил занавески, и в просветах мелькали отблески заката — те самые оттенки голубого и золотого, что он помнил из видения.

Коуки взобралась ему на плечо, свернулась клубком.

Масато погладил её по спине и пробормотал, устало, но с улыбкой:

— Если я не умру сегодня… значит, кто-то получил второй шанс.

Он посмотрел на ладони — голубой свет больше не горел, но след тепла всё ещё чувствовался.

И, глядя на это мягкое, почти живое сияние, он понял:

это не конец.

Это начало.

Глава 13. Осознание слабости

Комната была тиха, словно весь мир задержал дыхание.

За окном лениво качались фонари, отбрасывая на стены жидкие отблески света. На столе, среди груды свитков и флаконов с лекарствами, лежал меч — безымянный, гладкий, ещё не пробуждённый. Его клинок казался спящим.

Масато сидел напротив, подперев подбородок рукой.

Он долго смотрел на меч, будто ждал, что тот заговорит первым.

— Ну и что ты молчишь? — пробормотал он наконец. — Говорят, у каждого клинка есть душа. А у тебя, видимо, глухонемая.

Ответом была тишина. Только Коуки, устроившаяся на подоконнике, лениво чавкнула — она нашла засохший фрукт и грызла его с таким видом, будто решала судьбу мира.

Масато провёл пальцем по лезвию. Холодное. Совершенно безразличное.

Он вспомнил недавнюю миссию — кровь, крики, тела. И себя, стоящего в стороне, сжимающего зубы, чтобы не дрожать.

«Я целитель. Я не должен сражаться.»

Эта мысль раньше успокаивала. Теперь — только злила.

— Ложь, — тихо сказал он. — Если я не смогу защитить, то кому нужен мой дар?

В комнате стало ещё тише. Даже Коуки перестала грызть фрукт. Масато откинулся на спинку стула, устало закрыв глаза.

Перед ним вставали образы — тот мальчишка из шестого отряда, что умер на его руках; свет в глазах старшего офицера, погасший прежде, чем Масато успел достать бинты.

Он прижал ладони к лицу.

— Я не боюсь умирать, — солгал он. — Я просто… не хочу видеть, как умирают другие.

Он посмотрел на меч снова.

Тот лежал, словно слушал.

«Если бы я мог… хотя бы немного понять тебя,» — подумал Масато. «Тогда, может быть, я перестал бы чувствовать себя беспомощным.»

Сутки спустя в лазарете царила подозрительная тишина.

Даже обычно болтливые младшие целители куда-то исчезли, а на полках стояли безупречно ровные ряды бутылочек и баночек, будто сама комната решила дать Масато пространство для безумия.

Он сидел посреди комнаты, скрестив ноги, и выглядел так, словно готовился либо к великому духовному прорыву, либо к смерти от скуки.

— Значит, — сказал он сам себе, — “дзэн с клинком”. Поза медитации, спокойствие, концентрация, объединение с мечом… Чудесно. Всё, что я не умею.

Он вытянулся на коврике, поправил кимоно, потом снова сел, потому что понял, что лежать — не то.

С мечом на коленях выглядел, как неудавшийся мудрец.

Воздух в комнате был тёплым, пахло высушенными травами и чем-то терпким, почти металлическим — то ли маслом, которым он смазывал лезвие, то ли собственным потоотделением.

— Так, — пробормотал он, закрывая глаза, — “погрузиться в состояние полнейшего спокойствия”. Как будто я вообще когда-нибудь был спокоен.

Он попытался сосредоточиться.

В голове вспыхивали образы — Коуки, крадущей его яблоки, бесконечные бинты, лекции преподавателей академии, старый капитан, зевающий на совещании, и тот же вопрос, который мучил его уже много лет: почему у всех меч говорит, а мой молчит?

Ветер пошевелил занавеску, и луч солнца скользнул по полу. Пылинки в нём крутились медленно, чинно, будто тоже решили помедитировать.

Он открыл один глаз.

— Эй, меч, ты как там? — спросил он вслух. — Я уже почти успокоился. Если ты тоже готов, подай знак. Можешь, например, щёлкнуть. Или подмигнуть.

Тишина.

Меч лежал безмолвно.

— Замечательно, — вздохнул Масато. — Прекрасный собеседник. Даже Коуки по сравнению с тобой разговорчивее.

Словно в подтверждение, обезьянка, дремавшая на шкафу, зевнула и сбросила на пол кусочек высохшего апельсина. Тот упал прямо рядом с мечом.

— Спасибо, — пробормотал Масато, — теперь это жертвоприношение. Может, ты откликнешься на цитрус?

Он снова закрыл глаза, но спокойствие упорно не приходило.

Мысли бежали цепочкой: «А вдруг я неправильно сижу? Может, нужно лицом к северу? Или меч должен лежать под углом сорок пять градусов? Интересно, какой угол у просветления?»

Он попытался отогнать все мысли.

Пять секунд — и в голове появилась новая: «А что, если мой дзампакто — любитель драк и просто не хочет со мной говорить, потому что я целитель?»

Он дернулся.

— Нет, так дело не пойдёт. — Масато встал, прошёлся по комнате, выдохнул и снова сел. — Ладно. Давай ещё раз. Без шуток. Просто… почувствуй меч. Почувствуй.

Он положил ладони на ножны. Металл был холоден, но где-то под кожей будто дрогнул лёгкий отклик, как пульс в кончике пальца.

«Это ты?» — мысленно спросил он.

Ответом стало лёгкое щекотание — или просто ветер.

Прошёл час.

Масато уже не чувствовал ног. Поза медитации превратилась в испытание на выносливость. Голова слегка кружилась, и он бормотал себе под нос что-то невнятное:

— Покой… покой… абсолютная гармония… и зуд на правом бедре…

Коуки спрыгнула со шкафа, осторожно подошла и уселась рядом, скрестив лапы, подражая ему.

— Даже ты издеваешься, — устало сказал он. — Хоть бы кто-то из вас, — он взглянул на меч, — проявил сострадание.

В какой-то момент он действительно начал ощущать странное спокойствие. Мир будто растянулся, стал вязким, как тёплый мёд.

Тиканье настенных часов стало громче, дыхание — медленнее, и где-то на грани восприятия появилось нечто… тихое.

Не звук — ощущение присутствия.

Словно кто-то стоит рядом, за его спиной, и наблюдает.

Он открыл глаза — и никого. Только мягкий свет фонаря, колеблющийся на ветру.

— Прекрасно, теперь у меня галлюцинации, — пробормотал он. — Следующий этап — разговаривать с чайником.

Он встал, потянулся, взял меч в руки.

Лезвие на миг поймало отблеск света и будто вспыхнуло изнутри. Настолько слабо, что можно было принять за игру света, но Масато заметил.

Сердце стукнуло быстрее.

Он провёл пальцем по клинку — и почувствовал лёгкое тепло, почти дыхание.

«Ты всё-таки живой.»

Он сел снова, но уже без раздражения.

На губах появилась усталая, кривоватая улыбка.

— Знаешь, — сказал он тихо, — если ты правда