Всё об Орсинии - Урсула К. Ле Гуин Страница 32

– Будет где!

Бруной удивленно посмотрел на него, склонив голову набок.

– И я прошу тебя непременно участвовать в создании первого номера нашего журнала «Новесма верба»!

Бруной молчал.

– Как тебе нравится такое название?

– «Новейшее слово»… – пробормотал Бруной. – Отличное название! Но кто его произнесет, это слово?

– Мы. Я, Брелавай, Френин, ты – вся страна, вся Европа, все человечество!.. По правде говоря, название придумал я, а остальным вроде понравилось. Действительно, звучит неплохо. Но позволь объяснить, какой смысл я в это название вкладываю. У нас ведь давно есть что сказать другим, но до сих пор мы этого так выговорить и не сумели – все заикаемся, запинаемся, точно дети, стараемся научиться выражать свои мысли правильно, но не знаем, как это делается… Иногда мы, правда, кое-что все же говорим – на иных языках: с помощью живописи, религии, науки – и каждый раз делаем новый шаг, постепенно постигаем это умение, узнаём новое слово. А новейшее слово для нас – Свобода! Возможно, нов лишь способ его произнести, а вообще-то, оно старо как мир. Но я так не думаю. Для нас оно новое! И мы еще весьма далеки от того, чтобы произнести это слово целиком. Однако произношение новых слов следует учить! А потом нужно повсеместно и постоянно использовать их в речи, иначе знание их становится бесполезным…

– О, Прометей! – еле слышно промолвил Бруной.

– Ладно тебе. Я же сказал, что это лишь мои собственные соображения. А самое главное – мы уже сейчас могли бы попытаться издавать свой журнал. И я прошу тебя стать нашим автором. А поскольку первый его номер вполне может оказаться и последним, то просьба моя весьма настоятельна…

Бруной поднял пивную кружку, как бы желая чокнуться с Итале:

– Что ж, да здравствует «Новесма верба»!

И они осушили кружки.

– Ну так что, напишешь? – спросил Итале, ставя кружку на стол и победоносно сияя.

Бруной мотнул головой.

– Но почему, Эжен?

Старший товарищ не ответил. Бруной сидел, опустив глаза, погруженный в какие-то грустные размышления. Им подали обед. Итале с аппетитом принялся за еду, время от времени с надеждой поглядывая на Бруноя. Тот лишь посмотрел в свою тарелку, но ничего есть не стал и продолжал молчать. Наконец он промолвил:

– Знаешь, я просто боюсь.

– Не может быть!

– Не цензуры и не полиции, разумеется. Если бы бояться нужно было только их… – Он поковырялся в тарелке, делая вид, что ест, и снова положил вилку. – Чтобы действительно воплотить в жизнь твои намерения, Итале, нужно полностью, страстно поверить в важность и абсолютную необходимость твоих идей, твоего дела. Такая вера даст деньги, силу… здоровье…

– Я не могу с уверенностью сказать, правильно ли мы поступаем, Эжен. И совсем не уверен в справедливости наших идей. Я делаю только то, что умею… и как умею… Вполне возможно, все мои усилия окажутся совершенно бесполезными, даже хуже – не просто бесполезными, а…

– Ты же знаешь, что это не так!

– Надеюсь. Как и ты.

– Я уже не надеюсь. У меня не осталось времени на надежды. Ты ведь даже не представляешь себе, насколько я нищ! Ты и понятия не имеешь, что такое настоящая нищета, Итале. – Бруной говорил с ним так ласково, с такой нескрываемой любовью и нежностью, что Итале, страшно смущенный, просто не знал, как ему ответить.

– Но я же отказался от всего, что имел… – пробормотал он наконец.

– От всего, от чего мог, – поправил его Бруной. – Не твоя вина, Итале, что ты из богатой семьи!

– …от всего, что любил… – продолжал, словно не слыша его, Итале. – Любил больше всего на свете! Впрочем, сейчас бесполезно говорить об этом – я ведь и сам не понимал раньше, насколько все это мне дорого. Глупец! Ты говоришь, что я все время иду вперед, тружусь во имя великого будущего, что именно это важнее всего в моей жизни, но я-то знаю твердо: где-то далеко я оставил свой дом, потерял его… сам от него отказался, выпустил из рук свое счастье!

– Твой дом?

– Ну да, и это отнюдь не метафора. Я имею в виду свой родной край, любимые с детства места и тот дом, в котором я родился, – да, и саму землю, дурацкую грязную землю! Я к ней привязан, точно вол к столбу…

– Если не знаешь, где твой дом, как тебе стать пилигримом? Не стоит лицемерить, Итале! Ты не променяешь тоску по дому на всю свободу мира.

– Но я ее стыжусь!

– Стыд – вот совесть богатых.

– Ну хватит, Эжен! Так ты напишешь для нас?

Бруной покашлял, улыбнулся и покачал головой.

– Ты же не боишься, неправда!

Но Бруной лишь снова светло и мечтательно улыбнулся ему в ответ.

Расставшись с ним, Итале пошел к Брелаваю; идти нужно было через парк Элейнапраде. В этот солнечный, чуть подернутый осенней дымкой день весь огромный серый город казался позолоченным; под ногами на аллеях старого парка с шорохом разлетались опавшие листья. Итале любил эти обсаженные каштанами аллеи и лужайки, именуемые «полями старой королевы Хелены», а вот новая часть парка, «английская», с искусственными руинами, гротами и водопадами, вызывала у него чуть ли не отвращение. Он вспоминал пещеры Эвальде над озером Малафрена, такие огромные и глубокие, что становилось страшно, и бесконечный оглушающий гул заключенного в темницу бешеного горного потока, упорно пробивающего себе путь во тьме и в конце концов все-таки вырывающегося на свободу, навстречу солнцу, и водопадом бросающегося в озеро с тридцатиметровой высоты. Разве с такой красотой могли сравниться какие-то искусственные гроты? По Старому мосту Итале перешел на другой берег реки и двинулся в сторону Прусского бульвара. Все дома в Заречье были выстроены за последние два десятка лет и аккуратными рядами стояли вдоль длинных прямых и унылых улиц, настолько похожие друг на друга, что казалось, ни один из них не имеет права выйти из ряда и стоять чуть в стороне от остальных. Одинаковые улицы с одинаковыми домами тянулись здесь до самого горизонта, однако это впечатление было ошибочным: в итоге дома все же кончались, и вместе с ними кончался и сам город, уступая место полям, заросшим громадными лопухами и коровяком. По такому полю обычно вилась грязная дорога, никуда не ведущая – в лучшем случае к какой-нибудь развалившейся хижине или жалкому сараю. За полями на востоке виднелись в дымке далекие горы. Когда Итале шел по этим проклятым нескончаемым улицам, ему всегда казалось, что идет он во сне и, естественно, как и бывает в