Высота памяти 1 - Роман Тард Страница 31

Потом один «фридрих» прошёл мимо Соловьёва и свалился на нас.

Хромов крикнул раньше, чем я увидел немца:

— Сзади-слева!

Голос пробился сквозь треск. Наши две рации слышали друг друга на этой дистанции — остальным парам приходилось обходиться крыльями и взглядом.

Я потянул И-16 в боевой разворот. Надо было встретить «мессер» носом, не дать ему сесть на хвост и не увести пару от переправы. Ручка стала тяжёлой. Меня вдавило в чашку сиденья.

Сначала сузилось небо.

По краям зрения поползло серое, будто кто-то медленно закрашивал стекло от рамы к середине. Я напряг живот и ноги, задержал короткий выдох — поздно и неровно. Молодое тело знало перегрузку лучше меня: его учили виражам, оно уже выдержало несколько боёв. Но управлял им человек с другими привычками, а недосып, голод и три недели отхода отняли запас, который на занятиях казался бесконечным.

В середине остался светлый круг. В нём качнулось крыло «фридриха».

Дотянуть ещё — и круг закроется. Отдать ручку — и немец получит мой хвост.

Я ослабил разворот.

И-16 просел, нос ушёл ниже. Серое остановилось. В ту же секунду Хромов пересёк мою линию сзади, дал немцу короткую навстречу и заставил его переложить машину. Очередь «мессера» прошла выше моего фонаря. Он не стал принимать вираж, набрал скорость на снижении и ушёл к своей паре.

Хромов вернулся справа.

— Вижу тебя, — выговорил я.

Он не ответил. Дышал в микрофон часто, со свистом. Теперь ведомый ждал, удержу ли я машину.

Я удержал. Не полез за немцем, вернулся к переправе и собрал пару с дёминской. Внизу ещё рвались бомбы, но настил не горел. Обе тройки «Хейнкелей» отходили на запад; один самолёт дымил, не отставая. Четыре Bf 109F прикрывали их сверху. Соловьёв мог попытаться догнать, но не вышел за назначенную границу.

Домой вернулись все восемь. У трёх машин нашли пробоины, но тяги, рули и баки уцелели; техники обещали закрыть рваную обшивку к утру. Сбитых нам никто не подтвердил.

Я зарулил под деревья четвёртым. Когда мотор остановился, ремень не поддался пальцам. Я дважды попал мимо пряжки, на третий раз дёрнул слишком сильно и содрал кожу на костяшке. Из кабины выбрался сам, но на крыле пришлось сесть. Земля под сапогами ходила медленно, отдельной от меня волной.

Хромов подбежал, остановился в шаге.

— Это в воздухе началось?

— На развороте.

— Я видел, как ты отдал.

Сказать «показалось» было легко. После южной переправы я уже знал цену лёгкому слову.

— Пелена с краёв. Почти закрыло.

Хромов оглянулся на штабную избу.

— Сам скажешь?

— Сам.

Только сначала меня вырвало за капониром — желчью, потому что больше было нечем. Потом руки задрожали. Спичку я сломал о коробок и вторую доставать не стал.

* * *

Дёмин заполнял графу результата при всех восьми лётчиках. Лист лежал на столе Гришина, прижатый пустой гильзой.

— Переправа не разрушена, — прочёл Дёмин. — Правую тройку вынудили изменить курс до сброса. Левая сбросила после атаки нижней пары; часть разрывов у подхода и в воде, одна повозка уничтожена. Все наши вернулись. Три машины пробиты. Один He 111 наблюдался с дымом, падения не видели. Истребителей прикрытия было четыре вместо двух.

— Вывод? — спросил Гришин.

Дёмин перевернул карандаш тупым концом вперёд.

— Порядок не развалился при первом изменении обстановки. Верхние связали прикрытие, нижние дошли до бомбардировщиков. Но это один вылет. Почему бомбы не попали в настил — наша атака, ошибка прицела или удача — по одному случаю не разделить.

Писарь зачитал донесение с переправы: настил не повреждён, западный подход ненадолго завалило разбитой повозкой, трое бойцов ранены. Целый мост не делал налёт бесплатным.

Соловьёв провёл пальцем по строке о четырёх истребителях.

— Если бы их было восемь, верхним пришлось бы хуже.

— Вписывай, — сказал Гришин. — Условие, при котором порядок перестаёт держать.

Дёмин вписал.

Никто не назвал строй моим. На листе стояли фамилии четырёх ведущих и подпись командира. Так было честнее: я принёс предложение, Дёмин принёс наблюдения, остальные принесли машины обратно.

— Повторять разрешаю, когда есть время собрать две группы, — сказал Гришин. — Не как закон на всякий случай. Сбитых этому листу не приписывать. Соколов, теперь твоё.

Я рассказал про серую пелену. Без слова «почти» в удобном месте: сузилось до просвета, разворот ослабил, Хромов закрыл.

Гришин дослушал и снял с гильзы лист дежурств.

— Сегодня больше не летишь. К фельдшеру сходишь сейчас. Перед следующим вылетом доложишь, что он сказал. Повторится — сообщишь после посадки. Скроешь — сниму сам. Понятно?

— Понятно.

— Хромов, в воздухе заметишь ещё раз — докладываешь, даже если ведущий велит молчать.

— Есть.

Петька ответил слишком быстро. На меня он не посмотрел.

У выхода ждал Лунин с кружкой. Не бульон из неизвестного котла и не лишняя порция за чужой счёт — горячая вода с крупинками заварки, которую повар выдал после распоряжения Гришина. Кусок колотого сахара старшина достал из своего кармана и положил рядом с кружкой.

— Вторую себе оставьте, — сказал я.

— У меня ещё есть.

Это была неправда: в кармане у него остались одни крошки. Но спорить при Хромове я не стал.

Лунин посмотрел на содранную костяшку, потом на мои руки.

— За железо я утром расписался, — проговорил он. — За лётчика мне строки не дали. Так что ешь до вылета. И воду пей. Остальное фельдшер скажет.

Ни диагноза, ни обещания спасти. Он проводил меня к палатке и поставил рядом котелок с общей кашей. Сел на ящик, пока я не выскреб дно, после чего унёс посуду к кухне.

Четырнадцатого меня оставили на земле до полудня. Фельдшер осмотрел меня, выслушал про пелену, велел отоспаться, поесть и не подниматься натощак. Хромов показал, как сам принимал перегрузку: напрягал ноги и живот до начала манёвра, не когда зрение уже поплыло. Я знал то же самое словами. В чужом теле слова опаздывали на долю секунды.

Пятнадцатого мы снова летали над дорогой. Боя не было. На двух крутых разворотах серое показалось у края и ушло, когда я раньше ослабил ручку. Это не было исцелением. Я просто получил ещё один прибор,