Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов Страница 31

— Малинин. Я думаю, что это плохо кончится. — Почему. — Потому что немцы в Варшаве сильные. Потому что поляки одни. Потому что нам не позволят войти. — Не позволят?

Он сказал это нейтрально. Не вопросительно, не утвердительно. Просто — повторил моё слово.

— Малинин. Я не знаю, что в голове у Ставки. Я говорю про логику позиции. Мы стоим. Они воюют. Если бы мы собирались войти — мы бы входили.

Малинин смотрел на меня.

— Вы говорите о политике. — Я говорю о том, что вижу на карте. — На карте — мы у Вислы. Это логистическая пауза. Мы шли быстро, коммуникации не успели. — Малинин. — Да. — Я понимаю официальную версию. — И? — И мне жаль поляков.

Долгая пауза.

Малинин положил ручку.

— Мне тоже, — сказал он. — Это всё, что я могу сказать.

Я встал.

— Малинин. — Да. — Это — не первый раз, когда война требует молчать о том, что знаешь. — Не первый. — И не последний. — Не последний.

Я вышел.

Огурцов ждал в коридоре.

— Ну. — Малинин сказал «мне тоже жаль». — Это много для Малинина. — Я знаю.

Мы пошли к нашей комнате.

— Серёж. — Я. — Ты знал, что так будет. — Знал. — Из той жизни. — Из той жизни. — И ничего не мог. — Ничего. — Это тяжело. — Это очень тяжело.

Огурцов не добавил ничего. Это тоже было правильно — некоторые вещи не нуждаются в ответе. Они просто есть.

Я лёг. Не спал долго.

Думал про двести тысяч человек в Варшаве, которые сейчас, в эту ночь, думали, что мы придём. Они видели наши войска у реки. Они слышали наши орудия. Они поднялись, потому что верили в логику — если мы рядом, мы придём.

Логика была правильная. Политика — другая.

Я не мог этого изменить ни в той жизни, ни в этой. В той жизни я знал об этом из книг. В этой — знал из той жизни, стоял у Вислы и молчал.

Это было — один из немногих моментов, когда я по-настоящему чувствовал тяжесть того, что знаю. Не «могу предсказать». А «знаю, что случится, и не могу остановить».

Около трёх ночи Огурцов сказал: — Серёж. — Я. — Ты не спишь. — Не сплю. — Я тоже.

Помолчали.

— Серёж. — Я. — Ты помнишь, ты говорил, что берёшь только то, что можешь изменить. — Помню. — Это не то, что можешь. — Знаю. — Тогда — отпусти.

Я думал.

— Сёма. — Я. — Я не могу просто отпустить. Там — люди. — Я знаю, что там люди. Но ты — не Ставка. — Знаю. — Ты — подполковник у Жукова. У тебя — своя работа. — Знаю. — Тогда делай свою.

Он сказал это без злобы. Просто — назвал вещь своим именем.

— Сёма. — Я. — Спасибо. — Не за что.

Я закрыл глаза. Долго лежал.

Потом — уснул.

Утром я написал Жукову записку.

Это было нарушением порядка — подполковник пишет маршалу напрямую, минуя Малинина. Но я написал.

Текст был короткий.

«Товарищ маршал. Я понимаю, что позиция у Вислы — решение Ставки, и оно мне не принадлежит. Но я хочу, чтобы вы знали: если есть хоть какая-то возможность организовать снабжение восставших — по воздуху, через реку, любым способом — это спасёт людей, которых потом мы не вернём. Я понимаю политику. Я говорю о людях. Ларин».

Я отдал записку адъютанту. Адъютант — не Шабалин, другой, строгий — посмотрел на меня. Взял.

К вечеру пришёл ответ.

Не письменный. Адъютант сказал устно: — Подполковник. Маршал вашу записку прочитал. Сказал передать: «Я знаю». Больше ничего.

Я кивнул.

— Спасибо.

Пошёл.

«Я знаю» — это могло значить всё что угодно. Что Жуков согласен. Что Жуков не согласен, но понимает. Что Жуков тоже бессилен в этом вопросе. Что он не хочет обсуждать.

Я не знал, что именно. Может быть, никогда не узнаю.

Это тоже была часть работы — посылать слова в темноту и не знать, что с ними стало.

Август шёл.

Варшава воевала без нас. Мы стояли у Вислы. Это было тяжело, потому что мы слышали — иногда ветер доносил звуки боя, отдалённые, но слышимые. Это была не наша война в этот момент, хотя должна была быть.

Я работал.

Это было единственное, что я мог. Жуков давал задачи — подготовка к следующему этапу, работа с командирами по Висло-Одерской, которая будет зимой. Я ездил по дивизиям, говорил с командирами, возвращался, писал Малинину.

Огурцов ездил со мной. Вечерами он иногда спрашивал: — Серёж. — Я. — Что там.

«Там» было Варшавой. Я знал новости из сводок, которые Малинин иногда показывал. Немцы давили. Поляки держались. Медленно сдавали квартал за кварталом.

— Держатся пока. — Хорошо. — Хорошо — что держатся. Плохо — что одни. — Да.

Больше мы об этом не говорили. Не потому что не думали — потому что слова здесь не помогали.

В середине августа я выехал к Бережному.

Двадцать восьмой корпус стоял севернее основной позиции. Бережной принял меня как всегда — просто, без церемоний.

— Серёжа. — Бережной. — Давно не виделись. — С июня.

Мы сели у него в штабной избе. Бережной заварил чай — сам, без денщика.

— Серёжа. — Я. — Ты о Варшаве думаешь.

Я посмотрел на него.

— Думаю. — Я тоже. Мои польские части — у меня в корпусе есть один польский полк — они рвутся туда. Я их держу. Это тяжело. — Держишь — правильно. — Правильно по приказу. Не правильно по совести. — Я знаю это чувство.

Бережной держал кружку двумя руками. Смотрел в чай.

— Серёжа. — Я. — Ты можешь объяснить мне, почему мы стоим.

Я думал. Бережной не спрашивал официальную версию — он её знал. Он спрашивал мою версию. Именно мою.

— Бережной. Я могу объяснить политически. Но ты это сам понимаешь. — Политически — понимаю. По-человечески — нет. — По-человечески я тоже не понимаю. По-человечески это неправильно. — И? — И — так бывает. Война не всегда делается по-человечески. — Ты это принял. — Я это не принял. Я это несу. — Это разное. — Это разное.

Бережной кивнул.

—