Мукденский перелом - Арсений Громов Страница 31

class="p1">Перевязочный пункт 3-й армии под Лаояном занимал бывший китайский постоялый двор — длинное саманное строение под загнутой крышей, с двумя боковыми крыльями, в которые до войны заводили мулов, а теперь внесли деревянные нары в три ряда. Пол был вытерт до сухой жёлтой древесины. По двору с рассвета мелким стуком ставили шатры — два больших, парусиновых, с белым крестом, для тяжёлых, и три малых, для лёгких и для офицеров.

Берсенева сидела у стола в первой комнате, у окна, в котором стекло было заменено тонкой промасленной бумагой. На столе стояла керосиновая лампа на медной подставке; фитиль был привинчен невысоко, чтобы хватило до полудня. Перед ней лежал список.

Список был на двойном листе. Слева — графы по фамилиям. Справа — полк, рота, ранение, ход. Берсенева писала химическим карандашом, не отрывая руки. Правый рукав у манжеты был с сегодняшним пятном йода, не вчерашним; вчерашний был на левом и уже потемнел. Она привыкла за зиму, что йод узнают по запаху раньше, чем по цвету.

Восьмой строкой ночи был рядовой Алферов, 24-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, штыковая в живот; не дождался утра, ушёл в третьем часу. Берсенева провела карандашом тонкую горизонтальную черту и поставила сбоку точку — это значило: имя в утренний список не попадёт, оно уйдёт другой бумагой, через старшую сестру милосердия санитарного поезда.

— Двое тяжёлых, четверо лёгких, — сказала Анна Игнатьевна, входя без стука. Полевая сумка через плечо у неё была застёгнута только на верхний крючок. — Ампутация одна. Сегодня к десяти.

— Кто?

— Пятый Восточно-Сибирский, рядовой Колпаков. Левая стопа. Доктор сказал — выше щиколотки, иначе уйдёт в гангрену.

— Доктор сказал, доктор и сделает. — Берсенева перевернула лист.

— Список утром уйдёт в Харбин. — Анна Игнатьевна не ждала возражения, стояла, держась рукой за косяк двери, как держатся люди, у которых ещё двадцать дел впереди. — Я туда же впишу про наших с куриной слепотой. Третий случай за месяц.

— Третий с пятницы. — Берсенева подняла глаза. — Утром пришёл четвёртый.

Анна Игнатьевна на секунду остановилась, потом приподняла левую бровь так, как делают пожилые врачи при цифре, которая перестала их удивлять, но ещё имеет смысл записать.

— Где?

— Во втором шатре. Десятый стрелковый. Ночью у проволоки потерял дорогу, упал в сапу, рассёк лоб. Принесли свои.

— Иду.

— Я первая.

Берсенева положила карандаш ровно поперёк списка, прижала его пальцем — привычка с того ещё госпиталя, в Артуре, когда карандашей было мало и каждый держался за местом, — и поднялась.

* * *

Во втором шатре пахло иначе, чем в комнате. Здесь карболку забивал запах человеческого тела, давно не мытого, и того особого пота, который бывает у молодых, попавших на войну в первый раз: пот страха, пот зимней шинели, пот холодного риса, пот ночной работы.

Раненый лежал у дальней стенки на нарах, головой к выходу. Шинель была накинута сверху. Лоб у него был в пятнах зелёного йода и в тампонах из корпии, но марлей ещё не повязан — повязку оставили на её руки.

— Здравствуйте, — сказала Берсенева, садясь на табурет рядом.

Он повернул голову не сразу. Глаза были запавшие, тёмные, в красных прожилках от утреннего рассвета. Лет двадцати, не больше. На скуле — ссадина суточная, рыже-коричневая в краях.

— Здравия желаю, сестра, — сказал он, и голос вышел обычный, деревенский, без испуга.

— Как зовут?

— Митрохин Иван, ваше благородие.

— Меня зовут «сестра». — Она расстегнула манжет, поднесла к лбу марлю с раствором. — Лежи прямо. Не дёргайся.

Он лежал прямо. Она работала. Лоб был рассечён у границы волос, неглубоко, без перелома; мякотная рана, шов на четыре стежка наложили ночью, и аккуратно, не для парада. Берсенева поправила тампоны, приложила марлю.

— На полосе оступился? — спросила она тихо, так, как спрашивают при перевязке, чтобы человек думал не о боли, а о словах.

— Так точно. У проволоки. Свои потом донесли.

— Темно было?

Он молчал секунду.

— Темно, ваше благородие. — Голос упал на одно слово. — Я в темноте не очень.

— С какого года?

— С пятнадцати.

— Призывался по третьему разряду?

— Так точно. Дома сказали — годен.

— Дома всегда говорят — годен. — Берсенева закрепила марлю двумя витками бинта вокруг головы; узел увела на затылок, чтобы не давил на лоб. — Печёнки, морковки, жирного тебе не давали в роте?

— Давали в дороге. В роте — каши с салом.

— Вот тебе и каши с салом. — Она поднялась, отступила на полшага. — Лежи до полудня. К полудню зайдёт фельдшер. Ходить не пробуй.

— Слушаюсь, сестра.

В дверях шатра она встретила Анну Игнатьевну. Та стояла, не входя, с тонким серым листом в руке.

— Митрохин Иван, десятый стрелковый, Курская губерния, — сказала Берсенева, проходя мимо. — Куриная слепота с пятнадцати лет. В роте — кашу с салом.

— Запишу, — сказала Анна Игнатьевна. — Список утром уйдёт.

— Не утром. Сегодня. С Соломатиным.

Анна Игнатьевна остановилась на полсекунды, поправила сумку на плече. Этого жеста хватило.

— Сегодня.

* * *

Соломатин в Лаоян ходил раз в три дня — по понедельникам, четвергам и воскресеньям. Сегодняшний приход был сверх оборота, в субботу, потому что снабжение перед готовностью у батальонов передвинуло ритм. Поезд снабжения подходил всегда к одиннадцати с минутами; гудок было слышно за полверсты до пакгауза, и старшая сестра милосердия санитарного поезда, Софья Васильевна, выходила к нему на платформу первой, потому что Соломатин — Берсенева это понимала, не спрашивая — на пункт никогда не приходил один.

Сегодня гудок прошёл на полчаса раньше обычного.

Берсенева услышала его, не отрываясь от ампутации Колпакова. Она стояла слева от стола, держала стопу — выше щиколотки, как сказано, — и смотрела в лицо рядового, который уже не смотрел никуда. Доктор Никольский работал быстро. Анна Игнатьевна подавала. Гудок прошёл за саманной стеной, два раза, как всегда, и Берсенева отметила его не сознанием, а тем участком памяти, который у медицинских сестёр заведён для расписания.

— Готово, — сказал доктор Никольский. — Перевязка ваша.

Через четверть часа стопу Колпакова унесли в обозную сторону, во вторую яму. Колпаков пришёл в себя на десять секунд, успел сказать: «Мать», — и снова ушёл. Анна Игнатьевна стояла у его головы и ждала, пока пульс не поднимется до сорока