На заставе "Рубиновая" - Артём Март Страница 30

Остальные парни затихли у меня за спиной, с каким-то придыханием наблюдая за начинающейся игрой.

— Твой ход, — сказал он, откинувшись на спинку стула. Его ладони с толстыми и кривоватыми на правой руке пальцами легли на колени. Полная иллюзия расслабленности.

Но я видел, как напряглись его плечи под кителем. Как взгляд, тяжёлый и всё такой же маслянистый, замер на мне, выжидая первую ошибку. Первую слабину.

Тёплый спёртый воздух в подсобке будто бы сгустился до состояния желе. Сзади доносилось частое, неровное дыхание ребят. Пахло пылью, потом, а ещё — их страхом. Я подвинул пешку на e7-e5. Старый, добрый дебют. Никаких сюрпризов. Простой ход.

Горбунов тут же, почти не задумываясь, ответил ходом коня. Его пальцы защёлкали по краю стола грубыми ногтями.

Первые ходы прошли быстро, почти механически. Горбунов играл агрессивно, выбрасывая фигуры в центр, как десант на плацдарм. Он жертвовал пешкой, чтобы выиграть темп. Я отыгрывал, отступал, укреплял оборону. Моя игра была скучной, словно бетонная стена. Я пытался действовать так, чтобы всё выглядело будто я не стремился выиграть, а лишь оттягивал неизбежное.

— Что, в Афгане тоже в шахматы играли? — голос Горбунова прозвучал негромко, но каждое слово было отточенным шипом. — В перерывах между засадами? Или там больше в нарды рубились?

Я передвинул слона.

— В горах больше в нарды играли, — ответил я ровно, не отрывая взгляда от доски. — Правила попроще. Кости кинул — и ясно, кому везёт.

— Нарды… — протянул Горбунов, совершая размен в центре. Его ладья съела моего коня, я забрал её пешкой. Казалось, он несёт потери, но его фигуры оживали, занимая ключевые поля. — Азартная игра. На удачу. Шахматы — другое. Тут всё по уму. Как в нашей работе. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу. — А капитан Орлов, говорят, тоже любитель сложных комбинаций. Только его «доска» — намного, намного больше чем эта. И фигуры… живые.

— Надо же, вы вспомнили товарища капитана? — ответил я и передвинул ферзя на с7, связывая свою защиту. Ход был правильным, но пассивным. — Вы хорошо с ним знакомы?

— Так, чуть-чуть, — нехотя ответил майор. — Приходилось пересекаться.

— По всей видимости, пересекались вы как раз тогда, когда я поступил на курсы. Так?

— Проницательности в тебе явно больше, чем умения играть в шахматы, — Горбунов хмыкнул.

Надо же. А что это он заговорил об Орлове? Это простое любопытство? Или нечто большее. В любом случае, я решил сосредоточиться на шахматах, чтобы победить его. А ещё — решил, что чтобы майор ни пытался выведать, о чём бы ни пытался расспрашивать, он не узнает ничего.

Горбунов, тем временем, уже явно чувствовал вкус победы. Его атака нарастала, как прилив. Оставшаяся ладья вышла на открытые линии, слон нацелился на моего короля, запертого в углу. Позиция становилась критической. По крайней мере, так казалось на первый взгляд.

— Интересно, — заговорил Горбунов снова, и в его голосе появилась жестковатая, настырная нотка. Он передвинул коня, создавая первую прямую угрозу. — А какую роль в этой партии тебе отвели твои новые «друзья»? Пешку? Или уже коня? Пешку, обычно, жертвуют первым делом. Она — расходный материал.

Я поднял на него глаза. Встретил его тяжёлый, давящий взгляд. В глубине маленьких глазок горел холодный, методичный огонёк. Он уже не просто играл. Он вёл допрос. Каждый ход был вопросом. Каждая угроза моей фигуре — намёком.

— В шахматах, товарищ майор, роль определяется позицией, — сказал я тихо, возвращая взгляд на доску. — А не желанием игрока.

Мой ответ, похоже, слегка задел его. Он ожидал оправданий, лепета, страха. Получил отстранённость. Горбунов поморщился, как от резкого запаха. Задумался на секунду дольше обычного. Его пальцы всё так же постукивали по столешнице. Он нашёл ход. Сильный, красивый ход. Он пожертвовал пешкой, но его ферзь рванул вперёд, поставив моего короля под убийственную связку.

Сзади кто-то ахнул. Зубов, кажется.

— Ну-ка, посмотрим… — пробормотал Горбунов, и в его голосе впервые прозвучало удовлетворение. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Его поза кричала о триумфе. — Похоже, кто там показывал тебе, как играть в шахматы? Твой дед? По всей видимости, он и сам играл не очень. Иногда одной пешкой, — он кивнул на мои жалкие остатки армии, — весь план не испортишь. Хотя я вижу, ты очень старался.

Он сделал эффектную паузу. Взгляд его скользнул по бледным лицам сержантов, застывших у стены.

— Ещё пара ходов — и всё, Селихов. Признавайся, пока не поздно. Будет легче. И им, — Горбунов кивнул на остальных, — и тебе тоже. По крайней мере, совестью мучаться не будете.

Сомов стиснул кулаки так, что хрустнули костяшки его пальцев. Зубов прошептал, закрывая глаза:

— Всё, это крах. Я уже вижу…

Я тоже видел, что сейчас замполит, при определённых обстоятельствах, способен поставить мат в три хода. Горбунов создал идеальную, с его точки зрения, тактику нападения. Его ладья и ферзь с двух сторон угрожали моему королю. Казалось, спасения нет. Нужно было отступать, терять фигуры, медленно умирать. Вот только казалось это самому Горбунову.

Но я видел совершенно другое. Видел мелкий, почти незначительный изъян в его построении. Цену за его стремительную атаку. Его король, увлечённый наступлением собственных хлебных войск, остался немного открытым. Всего на одну линию. И моя уродливая, хлебная ладья на a8 и слон на f6 смотрели прямо в эту брешь.

Я не стал спасать короля. Я не стал отступать. Вместо этого я подвинул вперёд свою пешку на d6. Тихий, ни на что не претендующий ход. Он не снимал немедленных угроз. Он выглядел жестом отчаяния. Последней судорогой умирающего.

Горбунов фыркнул. Фыркнул прямо-таки, как старый, уверенный в себе дикий кабан, совершенно точно веривший в то, что ему удалось обмануть охотника.

— Ну что ж… — с театральной грустью произнёс он и двинул свою ладью, нанося решающий, как ему казалось, шах. — Шах, Александр. И, кажется, не последний.

Я почувствовал, как ребята, стоявшие за моей спиной, затаили дыхание. Весь мир сузился до размеров кривой картонной шахматной доски, до двух маленьких тёмных пятнышек — внимательных глаз майора, в которых играло тихое, но едкое злорадство.

Я не стал уводить короля на единственное безопасное поле. Вместо этого я взял одну из последних пешек — ту самую гильзу и прикрылся ей от замполитовского ферзя. Медный цилиндрик был холодным и неожиданно тяжёлым в пальцах.

— Вы что-то там говорили о пешках, товарищ майор? — сказал я спокойно улыбаясь. — Но пешками, как вы видите, не только жертвуют, но и спасают королей.

Майор, уже совершенно уверенный в собственной победе,