Звёздный отряд. Точка входа в аномалию - Саша Прудиус Страница 3

— Нина, конечно, девушка видная, но Эйнштейн и звезды важнее.

Друг театрально закатывает глаза и хлопает меня по плечу.

— Зануда! Но уважаю. Из таких вот зануд как раз и получаются реальные ученые. — И Витька был бы не Витькой если бы не добавил: — А потом они летят в космос и забывают про танцы.

После рукопожатия мы с ним расходимся у метро Каширская.

Я посмотрел ему вслед и задумался. В той моей жизни мы потеряли друг друга. После школы я ушел в ВУЗ попроще, а он поступил в МИФИ. Наши с ним дороги разошлись. Я даже не знал, как он устроился по жизни в итоге.

А теперь мы учимся в одной группе, делим комнату, спорим до посинения, и он называет меня занудой.

Огромное спасибо за это второму шансу!

Спускаюсь в подземку по эскалатору. Он медленно ползет вниз. В подземке пахнет озоном, табаком, свежей типографской краской от газет Правда и Известия. Их читает большое количество пассажиров. Ну да, хе-хе, смартфоны еще ведь не изобрели!

В вагоне тесно, но в тесноте да не в обиде. Во всяком случае, никто не жалуется.

Все куда-то спешат. На завод к первой смене, в институт за знаниями, на стройку… У каждого в глазах горит свой маленький мир. Всем, конечно же, хочется верить в то, что завтра будет лучше, чем вчера. А ведь так и было всегда, в СССР.

В библиотеку сгонял, взял книги, и вернулся в институт. Успел войти в аудиторию четко по звонку.

На лекции по квантовой механике профессор Громов, седой как лунь и строгий как устав, рассказывал нам о вероятностях и волновых функциях.

“Так-с, — мысленно прикидывал я. — Уравнение Шрёдингера это ведь двадцать шестой год? А кот — тридцать пятый, получается. Что? Девять лет между ними? До Нобеля допиливал, наверное. Хотя, премию он уже на тот момент получил. А кот с синильной кислотой позже появился. Видно, расслабился, чуток, человек.”

Голос Громова продолжал скрипеть как мел по доске также уверенно, как он выводил сложнейшие уравнения. Его глаза цвета грозового неба смотрели на нас, неразумных, по-доброму. С Сергеем Михайловичем можно было запросто спорить и доказывать свою точку зрения. Он за это не наказывал. Напротив, поощрял.

Руки у профессора жилистые, пальцы желтые от никотина. Когда он чертит на доске график плотности вероятности, то делает это достаточно живо и резво. Ему далеко за шестьдесят, а повадки сохранились молодые. Фору даст любому студенту.

Поговаривают, что в молодости Громов застал ещё Тамма. Да-да, того самого Нобелевского лауреата. А еще рассказывают легенды, будто бы он присутствовал на одном из знаменитых семинаров Ландау, и даже осмелился задать ему вопрос и получить на него ответ.

Однажды после лекции я спросил Сергея Михайловича верит ли он в то, что человек когда-нибудь достигнет другой планеты. Той, на которой точно также как на нашей Земле будет жизнь. Он помолчал немного, затем снял очки и сказал: “Циолковский писал о реактивном движении в конце позапрошлого века. Над ним смеялись. А через шестьдесят лет Гагарин облетел Землю. Физика без веры в возможность невозможного. Это бухгалтерия, Алексей”.

Его слова запомнились накрепко.

— Товарищи студенты! — говорит профессор внезапно, прерывая мое воспоминание. Сергей Михайлович поправляет очки и смотрит поверх стёкол прямо на нас. В аудитории сразу же тишина.

— Физика — не просто наука для избранных умников. Скорее, это про инструмент преобразования мира. Называйте как хотите, хоть молотом и наковальней, мне без разницы. Я хочу этим сказать, что сегодня мы с вами изучаем атомы и кванты света, здесь, в нашей аудитории. А завтра, случится так, что начнем строить города на Марсе. Или, к примеру, добывать гелий-3 на Луне. — он обводит каждого из нас серьезным взглядом, а потом добавляет: — Просто хочу, чтобы вы помнили важное: нет ничего невозможного для советского человека.

Аудитория взрывается аплодисментами.

В этот момент вместо доски разглядываю ребят.

Прямо передо мной сидит Игорь Петров с третьего потока. Он опять что-то яростно чертит в своей тетради. Хм, схему двигателя? Без этого ведь Игорь не может..

Слева от меня Лерка Крылова уже подалась вперёд. Вид у неё такой, будто она только и ждёт, когда Громов ошибется хотя бы на полпроцента, чтобы немедленно начать спор.

Витька Волков, мой друг и сосед по комнате, зевает во весь рот и украдкой прячет под тетрадь детали от своего приемника.

Ну хоть не гитару притащил на лекции. Хе-хе

Мы все были очень разными. Кто-то реально рвался в науку, и прилагал все усилия для этого. Кому-то просто нужен был диплом. Кто-то грезил стать знаменитым, а часть ребят — всего лишь хотели не вылететь после сессии. Но почти каждый из нас глубоко внутри надеялся, что ему по жизни найдётся дело по-настоящему серьёзное.

По окончании занятий и кружка по астрофизике (да-да, Витька был прав на его счет!) я не иду по привычному маршруту в общежитие, чтобы грызть гранит науки до утра (хотя это тоже обязательная программа). Вместо этого, бреду по всему центру Москвы к сердцу своей вселенной — Московскому планетарию. Мое любимое место в городе, где время течет иначе: тягуче и звездами.

Иду мимо высоченного здания МГУ на самой вершине Ленинских гор. Его шпиль пронизывает облака столь же бесстрашно, как ракета пронизывает слои атмосферы. Я приобретаю билет у строгой женщины-контролера в темно-синем берете, после чего поднимаюсь по широкой лестнице из белоснежного мрамора.

Внутри планетария все было знакомо до мельчайших подробностей: тут и запах старого полированного дерева от кресел-амфитеатра (по-другому их называют “ложами”), и гул возникающих голосов посетителей под высоким куполом и, конечно, ощущение тайны. Я усаживаюсь в мягкое кресло в самом последнем ряду ложи № 13 (оно мне как-то нравится). Народа много не собралось: пара школьников с учительницей и какой-то пожилой мужчина в шляпе с тростью впереди.

В зале ожидания исчезает свет. Огромный белый свод над головой медленно темнеет, постепенно превращается в черный бархатный космос. “Тысячи лет человек смотрел в ночное небо и мечтал о звёздах…”,