Чужие петлицы 3 - Роман Тард Страница 3

Первые три пункта он выписал в том самом порядке, в каком думал их три ночи, — восстановление подвижных соединений на одном крыле, горючее, география, — и против каждой строки поставил, чем она подтверждается и по какой сводке её можно поднять, потому что бумага, в которой нечего поднять, дальше второго кабинета не идёт. Сюда же легли сорок две строки Озеровой, присланные к вечеру с посыльным, переписанные набело и без единой пометки на полях.

Рубеж он назвал прямо, без оговорок и без «вероятно»: Дон от Воронежа до большой излучины, а за ним междуречье, где Дон и Волга сходятся на шестьдесят вёрст, с узлом на волжском берегу, через который идёт бакинское горючее.

Срок он поставил четвёртым, отдельной строкой: удар начнут, как только просохнут дороги и подвезут запас, — в последнюю неделю июня, с допуском в несколько дней.

И последним написал то, ради чего писал всё остальное: замысел противника, судя по признакам, двойной — Волга и Кавказ разом; это не усиление одного удара, а разделение сил, и в разделении сил заключена возможность, которой не будет, если ждать до августа.

Перо он положил и перечёл написанное.

Всё, что стояло на листе, выводилось из того, что можно проверить. Ни одной строки, за которую спросили бы «откуда».

И не стояло на листе другого.

Не стояло, что удержать не удастся. Что от Дона откатятся до Волги и в городе на волжском берегу будет то, чему он не подберёт слова и в другой своей жизни. Что армии, стоящие сейчас в готовых окопах, к августу перестанут существовать как армии. Всего этого он не написал, потому что в бумаге, где сказано «вы всё равно отойдёте на шестьсот вёрст», читают не предупреждение, а пораженчество, и читают её уже другие люди и в другом здании.

Он выбрал ту правду, по которой можно двинуть войска. Вторую оставил себе.

Разница между ними будет измерена в июле — в станицах, названий которых он не написал, потому что и не знал их толком, и в людях, которых туда поставят по его же бумаге, потому что он указал рубеж, а не то, что рубеж не удержат. Человек, читающий эту бумагу, увидит в ней предупреждение и распорядится, как распоряжаются предупреждением: подтянет, укрепит, велит держать. Держать будут те, кому он и подсказал где. И некому будет объяснить им, что их поставили на верное место в неверной войне, — потому что верное место он назвал, а всего остального не написал, и написать не мог, и, если бы написал, бумагу не пустили бы дальше второго кабинета.

Воронин обмакнул перо.

«Командир отдельного подразделения особого назначения 4-го управления НКВД СССР капитан».

И расписался: «С. Рябов».

Рука вывела чужую фамилию привычно, одним движением, с обычным своим наклоном и с петлёй на последней букве. Год назад она на этой фамилии запиналась. Он посмотрел на подпись и не почувствовал ничего, кроме того, что подпись вышла ровная.

Лист он сложил вдвое, вложил в пакет, надписал и запечатал. Сургуч плавился медленно, каплей, и пахнул сладко, по-довоенному — так пахли посылки, которые когда-то кто-то кому-то слал.

Воронин прижал печать, подержал и снял.

За окном светлело. Часовой остановился под самым окном и стоял долго, и было слышно, как он переступает.

Кроме этого пакета, у него теперь не было ничего. Дальше слово пойдёт наверх и станет казённым; по нему поставят или не поставят дивизии; проверить его сможет только то, что случится, — а когда случится, поправлять будет поздно.

Он погасил лампу и сел в темноте, положив ладонь на пакет, ещё тёплый от сургуча.

До двадцать восьмого оставалось пятнадцать дней.

Глава 2

«Чужие люди»

Пакет ушёл с посыльным в субботу утром, и вместе с ним из Воронина вышло всё, чем он жил трое суток.

Осталось поле, манеж, восемь чужих фамилий и три недели до того, как эти фамилии придётся кому-то называть в донесении о потерях.

Лыков приехал в тот же день, к обеду, на попутной санитарной машине — соскочил с подножки, придержал за ремень вещмешок и рацию, поставил обе на землю аккуратно, рацию первой. За зиму он вытянулся, и гимнастёрка на нём сидела уже не как на подростке, взявшем чужое.

— Товарищ капитан. Красноармеец Лыков прибыл.

— Вижу. Дед как?

Лыков снял очки, подышал на стёкла и стал протирать полой, щурясь.

— Лежит. Нога не срастается, вторую неделю на вытяжении. Врач говорит — месяца три, если по-хорошему. — Он надел очки и посмотрел прямо. — Он вам просил передать, что кулеш у них жиже, чем у нас, и что вы там без него набёрете чёрт-те кого.

— Уже набрал.

За полем, у барьеров, топталась третья пара — Дегтярёв тянул Калинкина за лямку, что-то ему втолковывая. Воронин глянул туда, потом на Лыкова.

— Эфир на тебе. Шанько вторым номером, он с утра тянет провод. С понедельника придёт старшая связи, но узел разворачивать сегодня.

— Есть. — Лыков помолчал. — Товарищ капитан, разрешите обратиться не по службе.

— Обращайся.

— Переведите меня в группу. Хоть вторым номером, хоть подносчиком. Я под Лозовой ходил, я не сорвусь.

Он сказал это ровно, без просительной интонации, — так, как говорят то, что обдумывали всю дорогу и повторяли про себя, чтобы не сбиться.

Воронин посмотрел на него. Мальчик, которого он год назад ставил в середину дозора, потому что в середине живут дольше, вырос в человека, который просится вперёд. Это было и хорошо, и плохо, и второго в нём было больше.

— Нет.

— Товарищ капитан…

— Старший радист у меня один. Ты. — Воронин носком сапога подвинул к нему вещмешок. — Шанько хорош, но он тебя не заменит, и ты это знаешь лучше меня. Пока эфир держите вы двое, часть слышит и её слышат. Стрелков я найду в любом запасном полку, а такого, как ты, мне взять негде.

Лыков опустил глаза.

— Погоди. — Воронин дождался, пока тот поднимет голову. — Я не сказал «никогда». Я сказал «не сейчас». Настанет день, когда мне понадобишься не здесь, а там, — и я тебя возьму. Только запомни: если я тебя возьму, значит, там будет некому больше. Ты этого дня себе не желай.

— Я и не желаю, — сказал