Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский Страница 3

Приборы тут были ни при чём, врал я безбожно. Печка под рёбрами спала и на казённые железки ей было плевать. Но Клюев-то этого знать не мог.

Он посмотрел на браслет. Потом на своего помощника — тот держал треснувший детектор на вытянутых руках и явно мечтал его кому-нибудь передать. Потом на Варю. Варя смотрела так, что я бы на месте пристава оформил себе отпуск.

— Под подписку, — выдохнул Клюев. — Явка в Приказ, завтра к девяти.

— К восьми. Раньше начнём — раньше вы от меня избавитесь.

Вот тут он впервые за утро глянул мне в глаза. С надеждой.

* * *

Губернский Приказ по делам одарённых сидел в бывшем купеческом особняке. Снаружи — колонны и лепнина, внутри — столов двадцать, и за каждым по человеку, который моего вопроса решать не хотел ни за какие деньги.

К полудню я обошёл пятерых. Схема у всех была одна: чиновник слушает, бледнеет, говорит «минуточку» — и уносит мою папку куда-то наверх. Возвращается папка потолстевшей. Чиновник — постаревшим.

Загвоздка была дурацкая до смешного. По уложению всякого новопробуждённого положено учесть, обучить и поставить на довольствие. Хорошо. Только всякий новопробуждённый в этом мире — подросток, и все бумаги под это заточены. Бланки, нормы, анкеты. В графе «попечитель» мне предлагалось вписать родителей.

— Пишите «сирота», — сказал я шестому. — Круглый. Сорока пяти лет от роду, обоих родителей схоронил ещё при прошлом государе.

Шестой не засмеялся. Шестой послал за начальством.

Начальство пришло после обеда. Статский советник Пузырёв: бакенбарды, живот, и во взгляде — два года до пенсии. Такие взгляды я знал по интендантской службе. Человек с таким взглядом не хочет ничего. Вообще ничего, кроме тишины.

Он сел напротив, сложил руки на животе.

— Случай ваш, Сокольцев, беспрецедентный.

— Да прецедентный. Один был. Тысячу лет назад.

Пузырёв поморщился — будто я ему в кабинете выругался.

— Сказки это, милостивый государь. Сказки. Так или иначе: до указаний из столицы сидите здесь, под надзором. Вопрос с вашим… — слово «обучением» он выговорил как диагноз, — обучением будет решаться долго. Месяцами. Канцелярия, запросы…

— Годится, — говорю. — Тогда оформляйте содержание по надзору. Статья шестьдесят третья: квартирные, кормовые, на меня и троих иждивенцев. Я под надзором Приказа? Под надзором. Вот Приказ меня и содержит, так у вас же и написано.

Бакенбарды дрогнули. Обе.

— Позвольте. Шестьдесят третья писана для задержанных…

— А я кто? Подписка о невыезде — вон, в папке лежит, свеженькая. Задержанный одарённый и есть. Так что либо отпускайте, либо содержите. Либо, — я подался вперёд, — решайте вопрос с академией быстро, и я перестану портить вам отчётность. Выбирайте, мне любой вариант нравится.

Он молчал долго. Что-то в нём боролось — и я даже знал, что с чем: с одной стороны, прецедентов нет, с другой стороны, вот он я, сижу у него в кабинете, и я хуже любого прецедента.

— Где служили? — спросил он наконец.

— Пограничная стража. Двадцать лет.

— Оно и видно. — Пузырёв вздохнул и потянулся за пером. — Пограничники… Вы же и на том свете с интендантов довольствие стрясёте.

— Уже, — сказал я. — Стрясаю вот. Прямо сейчас.

Перо скрипнуло. Победа была маленькая, рублей на двадцать в месяц, но дыру в семейном бюджете она затыкала. А большего мне сегодня и не требовалось.

* * *

В коридоре меня поймали за рукав.

Старичок. Маленький, сухонький, мундир вытертый до блеска и без единого знака различия, пальцы в чернилах — по самые костяшки, похоже, годами. Такие заводятся в архивах и живут там дольше самих архивов.

— Господин Сокольцев? — Он оглянулся. Раз, другой. — Христом-богом… руку покажите.

— Гадаете, что ли?

— Архивариус я. Сорок лет при бумагах.

И ухватил мою ладонь. Цепко так, неожиданно для его комплекции. Повернул к свету, всмотрелся. Смотреть там было не на что — ладонь как ладонь, мозоли, шрам от осколка семнадцатого года. Но старичок глядел, как в письмо.

— Жжение под рёбрами, — забормотал он. — Так?.. По ночам — серое место снится. И огонь слушается, хотя дар-то у вас не огненный, нет, не огненный…

Я аккуратно забрал руку. Спина у меня почему-то похолодела — про серое место я старичку не рассказывал. Я про него вообще никому не рассказывал.

— А дальше что будет, дед?

— А дальше… — глазки у него заслезились. — Как тысячу лет назад, вот что. Всё — как тогда. Я же читал, в старых описях, их никто не открывает, а я читал… Он ведь тоже взрослый был. Тоже служилый. Вдовец тоже, и тоже…

— Аристарх Иваныч! — гаркнули из глубины коридора. — Опять посетителей пугаете?!

Старичка как ветром сдуло. Только успел сунуть мне что-то в ладонь — маленькое, твёрдое — и зашаркал прочь, втянув голову, ни дать ни взять школьник, застуканный у чужого варенья.

Я разжал пальцы.

Пуговица. Медная, старая, стёртая почти в блин. На ней выдавлено: знамя на древке, а вокруг древка — нити. Сплетённые, вроде косы.

В приметы я не верю. Но пуговицу убрал во внутренний карман, к документам. Так, на всякий случай. Пуговицы от незнакомых архивных дедов, знаете ли, на дороге не валяются.

* * *

Дома — точнее, в той половине дома, что уцелела, — пахло щами и жжёной доской. Варя командовала переездом. Узлы, корзины, посуда в стружке; Митька таскал, Алёнка помогала — то есть сидела на самом большом узле и стерегла, чтоб не убежал.

— Ну? — Варя вытерла руки о передник. И встала, как ротный перед докладом. Семнадцать лет девке, а взгляд такой, что докладывать хочется по форме.

— Переезжаем в губернский город. Квартира казённая, довольствие выбил. Митьке — школа приличная, а не наша.

Из-под узла донёсся стон глубокого горя.

— Тебе — курсы. Какие сама выберешь.

— А тебе что? — спросила Варя.

— А мне — ждать, что столица решит.

Она села на лавку. Помолчала, ковыряя заусенец.

— Пап. Соседки шептались утром. Я слышала. Говорят, взрослых с даром в старину не учили. Их… ну. От греха. Говорят, дар в возрасте — это уже не человек, а сосуд. Что в него с изнанки кто-то вселяется.

Молодцы соседки. Почти в яблочко, между прочим, — вот что самое неприятное.

— Варь. Посмотри на меня.

Посмотрела.

— Я на сосуд похож?

— Ты на батю похож, — тихо сказала она. — Больше, чем раньше, если честно. Ты до болезни тише был. Мимо смотрел.