Городской голова. Том 3 - Роман Тард Страница 3

— Долгушина? — Мальцев чуть нахмурился.

— В отставку, на покой. В Вятку.

— Тесть не писал.

— Вот, узнал от меня. Записывай: Варфоломеев И. А., до марта в Тамбовской казённой палате, ныне в Казани. По характеристике — человек нелюбопытный. С ним по вашей линии работать проще, чем с Долгушиным.

— Благодарю. — Мальцев слегка кивнул. — Буду иметь в виду.

— Имей.

Мальцев допил чай. Встал, подал руку. Савельев пожал — коротко, без встряхивания. Они с ним вообще редко здоровались за руку, обычно — кивок, вот и вся обходимость. Но сегодня Савельев протянул первым.

— Всё, Женя. Жди номера во вторник.

— Жду.

На Фонтанке — вторая половина дня. Лёд серый, с отпечатками санных полозьев, которые прошли на неделе. Туман слабый, над водой клубится тонкими пластами. Мальцев поднял воротник пальто.

Извозчик стоял на прежнем месте, ждал.

— Литейная?

— Пешком пойду. По набережной до Невского, там возьму.

— Барин, холодно.

— Холодно.

Мальцев пошёл. Извозчик развернулся без лишних слов: к нему сейчас подойдёт другой седок, на Фонтанке всегда кто-нибудь кого-нибудь ждёт.

Шёл медленно. На ходу вспомнил письмо Агафьи, вторую страницу. «Папа почти не встаёт по утрам без трости». Эту мысль он утром отложил. Сейчас она вернулась — потому что её некому было отложить. В кабинете Савельева отложить было уместно (не тема), в Департаменте — тоже. На набережной, где один, где снег и лёд, и только далёкий гудок парохода с Невы, отодвигать уже некуда.

Мальцев остановился у парапета. Посмотрел на лёд.

Тестю становится хуже. Партию, которую тесть запустил, тесть может не досмотреть. И если Стрешнев — как Мальцев уже сам понял, хотя тесть об этом догадывается не полностью, — человек, который эту партию ведёт лучше, чем её ведут с петербургской стороны, то через полгода, через год у тестя может не остаться главного: удовлетворения от того, что «этот выскочка получил своё». Дело пойдёт по инерции бумаги, а тестя уже не будет рядом, чтобы следить.

Мальцев подумал об этом ровно пять шагов.

Потом — отодвинул. На сегодняшний вечер у него: ужин с Агафьей (обещал), проверить у Петра задачу по арифметике (обещал на той неделе, тянет), написать ответ отцу (обещал себе ещё в ноябре, не пишет). Политическое дело Стрешнева П. А. в этой программе не значилось. Значилось — в служебных графах, не в личных.

Он пошёл дальше.

За спиной осталась Фонтанка, Савельев со своим самоваром и серебряным подстаканником, Раздольский на третьей лестнице, четвёртый этаж, и Варфоломеев где-то в Казани, которого Мальцев никогда не видел и, по всей вероятности, не увидит. В сером свете петербургского января всё это было обычной работой, которую Мальцев делал не первый год и делал не хуже других.

Что думает сейчас, в эту же минуту, в далёком Бережанске городской голова Стрешнев — Мальцев не знал и не хотел знать.

Дошёл до угла Невского, взял извозчика. К пяти был дома. Агафья накрывала стол. Дети на кухне ссорились из-за куска сыра. Пётр проиграл, Маша с торжествующим видом вышла в столовую первой.

— Папа!

— Машенька.

Он посадил её на колени. От дочери пахло мылом и школьным мелом. Агафья проходила мимо, поправила ему волосы на виске — короткий жест, не глядя. Пятница. Вечер. Дома.

Служебное представление по делу городского головы Бережанска Стрешнева П. А. в это время лежало в левой стопке папок в кабинете на Фонтанке. Номер ему присвоят во вторник.

Глава 2

Сычёв положил папку на стол.

— Декабрь, Павел Андреевич. Семь из семи.

Снял пенсне. Протёр углом сюртука. Надел обратно. Сел напротив — не с той стороны, где садился посетитель, а со своей: за десять месяцев работы с Сычёвым моя сторона и его сторона стола перестали различаться. Я это заметил только сейчас, в первый день нового года, когда после двух выходных приходишь в управу свежим глазом и видишь то, что обычно в рабочей пыли не видишь.

— Благодарю, Фёдор Игнатьич.

Развязал тесёмку. Подшивка в папке — толстая. Каждый пункт месячного плана закрыт отдельным листом, внизу — подписи: моя и Сычёва. Вот ноябрьский — закрыли, в хвосте бумаги чернильное пятно (я ставил подпись замёрзшими пальцами после объезда дамбы). Вот октябрьский — с мелким почерком в графе «примечания», куда Сычёв занёс дату думского голосования по фонарям («3 октября, 16 против 14»). Вот декабрьский — все семь пунктов закрыты, подписи свежие, даты последние — тридцать первое, тридцатое, двадцать седьмое.

Я смотрел на эту папку и думал ровно одну вещь: Сычёв дал мне декабрь целиком. В управе, в которой до марта прошлого года ничего не закрывалось в срок, потому что этого никто не требовал, — закрыт целый месяц. Семь пунктов, ни один не сдвинут, ни один не завис.

— Отчёт за весь год я к понедельнику соберу, — сказал Сычёв. — Форматом как в прежние кварталы, только годовой: приход-расход, недоимки, недоборы по налогам, ревизии по заведениям. Страниц будет четырнадцать-пятнадцать. Печатать где у Пивоварова?

— У Пивоварова.

— Тогда сдам в среду, к вечеру приедет из-под пресса.

Привычный ход. Пивоваров — не только нотариус, но и владелец маленького печатного станка, единственного в Бережанске, на котором печатаются бланки, свидетельства и, с лета, квартальные ведомости управы. Приложенная бумага печатная, не рукописная, — это мой приём из весны прошлого года, к новому году ставший городской нормой.

— На январь семь пунктов у меня в тетради, — добавил Сычёв, — но если у вас есть новое — включим.

— Новое будет. К среде запишу.

Сычёв кивнул. Встал, собрал папку — аккуратно, без суеты, так, как собирал её в управе десятки лет подряд, ещё когда меня в этом теле не было и даже имени моего он не слышал. Уходя, у двери обернулся.

— Павел Андреевич. С Новым годом вас, в рабочем порядке. Я уж в Сочельник поздравлял — неудобно повторять.

— В рабочем порядке — принимаю. И вам в рабочем, Фёдор Игнатьич.

Дверь закрылась. Тихо. За окном — утро третьего января, снег под подоконником слежался в плотный серый пласт, Соборная пустая, только у собора пятнышко: дьячок в чёрном полушубке метёт ступени.

Второй тур начался сегодня.

Во вторник, четвёртого января, Сычёв пришёл