Снарядный голод - Константин Градов Страница 3

Судили коменданта. Не нашего, дальнего — того, чью крепость взяли этим летом, большую, с фортами, с тысячей орудий; крепость сдали, а комендант, писала газета сухими казёнными строками, оставил её ещё до сдачи, тайно, и был найден в тылу, за много вёрст, у какой-то станции с чужим нерусским именем. Суд — военный, в Двинске — судил его за то, что бросил вверенное, и присудил: лишить чинов, орденов, дворянства и сослать в каторжные работы на пятнадцать лет.

Беглого генерала я в глаза не видал, да и судили его не моим судом. Но ехал я в ту же сторону, где только что искали виноватого.

Меня требовали разбирать снабжение — считать, где подано, а где не дошло. Рядом со счётом уже шёл другой поиск: на кого списать несчитанное. Сегодня чужой карандаш подчёркивал лимит в моей ведомости, завтра тем же движением мог лечь под фамилией.

Гладкие строки я за войну научился не любить: под гладкой строкой всегда лежит то, чего в ней не написали. А моя была гладка на редкость.

Я отложил газету и достал пакет.

Сухость схемы обманула меня в землянке: передо мной лежало не всё снабжение разом, а путь одной партии. В шапке стоял четырёхзначный номер, который я запомнил, как номер полевой почты: наряд четыре тысячи сто двадцать семь, столько-то трёхдюймовых выстрелов, завода Брунова партия семнадцатая, назначенная одной батарее — той самой, второй, что держала мой участок и по чьим передкам я весь последний месяц считал остаток на орудие. Обещана была к середине месяца. Схема вела партию сверху вниз, от сгиба к сгибу: с базы на завод, с завода в приёмку, из приёмки на станцию, со станции через узлы к парку, из парка — к батарее. У каждого сгиба стояли парные числа, которые я нынче слышал у комендантской будки на два голоса: сколько подано — и сколько прошло. Там, где второе делалось меньше первого, стрелка утончалась, будто её пережали пальцами. Узел, на котором я простоял день, занимал на схеме одну такую чёрточку. Теперь я знал, что за нею: беженцы на шпалах, носилки к пакгаузу, чужой груз против стрелки.

А поверх схемы, подшитая первой, лежала гладкая ведомость. По ней та же партия была изготовлена, принята, погружена, отправлена и почти доставлена — строка к строке, без задоринки, будто снаряды уже сложены у батарейных передков. В моей же ведомости лимита, той, где чужая рука подчеркнула цифры не мне в подмогу, против той самой батареи стояло другое: считанные выстрелы на орудие. Один наряд, один номер, одни снаряды — по верхней бумаге прошли и легли к пушкам, по нижней не дошли и не легли. Один груз разом и «прошёл», и «не поступил».

Всю войну я дотягивался до отдельного звена — до склада, где не дали лент, до интенданта, что придержал сапоги. Доставал, упирался в следующее, за ним в следующее, кабинет за кабинетом. А тут мне давали проследить одну цепь целиком — от завода до той пушки, что стоит без снаряда, — и сыскать на ней место, где партия из железной сделалась бумажной.

Был в пакете и второй лист, короче первого, за той же рукой и не про снаряды. От меня хотели, чтоб я тем же числом изложил, отчего рота моя после разрывов связи вывела и сохранила больше людей, чем соседние остатки, — изложил так, чтоб порядок этот могли перенять и другие части.

Я сложил оба листа обратно в пакет, а пакет — под клапан сумки, к копиям рапорта, к письмам из Калуги, к кресту в футляре. Ладонь осталась на клапане до первого толчка вагона.

Тут только доехать.

Глава 2

«Подано и прошло»

Поезд сбавил ход, потом пополз, потом стал и пятился, и снова полз, и по этим рывкам ещё до окна было ясно — впереди не станция, а запор, к которому сходятся все нитки разом.

Меня ссадили под вечер. Дальше мой вагон не шёл — его отцепляли, а меня с предписанием пересаживали на что подадут, и подать обещали не скоро. Я вышел с сумкой на перрон и остановился, оглушённый не шумом даже, а размахом.

То, что вчерашний узел показывал в малом, тут стояло в полную величину. Путей было не три и не пять — их было столько, что дальние терялись в дыму и сумерках, и на каждом что-то стояло. Составы с платформами под брезентом. Теплушки, из которых глядело серое, немолчное, набитое до отказа, — не то пополнение, не то возвращённые из отпуска. Цистерны. Санитарный поезд с крестами, отведённый на боковую и оттого, видно, застрявший тут не на час. Скотские вагоны, откуда тянуло прелым сеном и мочой, — скот эвакуировали вместе с людьми, и он ревел в темноте, недоенный, безнадёжный. Меж всем этим ходили паровозы, коротко и зло вскрикивая, растаскивали, сгоняли — и всё равно стояло много больше, чем двигалось.

Над узлом висел тот особый воздух большой стоянки: угольная гарь, пар, мазут, прелое сено, карболка от санитарного, и сквозь это, снизу, — людское. Тысячи людей ждали тут своей очереди ехать, и ждали давно: у кубовой стояла очередь с котелками и чайниками, вдоль стен сидели, лежали, спали сидя, жгли костерки прямо на щебёнке между путями, и весь этот бивак был не буйный, а тихий, обречённо-терпеливый, каким делается всякое скопище, отставшее от собственной жизни на неопределённый срок.

Я достал из сумки схему — не думая, само вышло — и развернул её под фонарём.

И меня взяло холодком.

Названий на схеме не ставили, только шифр, но место выдали числа: у одного сгиба второе было почти вдвое меньше первого, и стрелка утончалась до ниточки. На бумаге пережатое место занимало палец; вокруг меня — полверсты путей, забитых стоячим железом, и полверсты людей при нём.

На этот раз бумага не врала. За войну я привык к гладкой строке, под которой земля всегда оказывалась хуже. Забыв про пересадку, я с полминуты читал узел как незнакомую позицию: где тут ход, где мёртвая зона, куда всё стекается и где запирается намертво. Все пути сходились к западной стрелочной горловине. Из неё сейчас годился для выпуска один путь — там и стояла пробка.

Я сложил схему и пошёл искать, кто тут распоряжается.

Комендант