Русская Америка. Первые шаги - Илья Городчиков Страница 3

сменился леденящей, аналитической ясностью. Попадание. Термин из книг, которые читал от нечего делать, стал единственно возможным объяснением. Тело другого человека, другая эпоха. Обрывки памяти этого тела сплетались с моими знаниями, создавая причудливый, бредовый вихрь. Нужно было действовать, а не рефлексировать. Инстинкты управленца взяли верх над паникой.

Первым делом — оценка обстановки. Осмотрел комнату более тщательно. Одежда: кроме ночной рубахи, на стуле висел камзол из тёмно-зелёного сукна, штаны, сапоги. Качество ткани хорошее, но без вычурности. Значит, не дворянин, но и не бедняк. Подошёл к столу, разобрал бумаги. Это были письма, счёта, деловые записки. Почерк был разным: один — твёрдый, угловатый, другой — мой, точнее, Павлов, более витиеватый. Стал читать, выхватывая ключевые слова.

«Олегу Рыбину… караван с пенькой… доходный дом на Фонтанке… убыток по заводу…». Имя отца: Олег Рыбин. Моё отчество, значит, Олегович. Павел Олегович Рыбин. Купец. Второй гильдии? Возможно. Состояние: несколько судов, караваны, завод где-то на окраине, доходные дома в столице. Положение прочное, но не без проблем. В одной из записок упоминалась дата: 1817 год. В другой — сетование на «заморозки на Неве» и задержку поставок.

Одна тысяча восемьсот семнадцатый год. Российская империя. Александр I на престоле. Война с Наполеоном позади, но страна ещё не оправилась. Эпоха аракчеевщины, военные поселения. Но и эпоха возможностей — для тех, у кого есть капитал, смекалка и воля. Горькая ирония судьбы била током. В баре я тосковал по девятнадцатому веку, по времени пионеров. И вот он, получай, Алексей Дмитриевич. Точнее, Павел Олегович.

Шум шагов за дверью заставил вздрогнуть. Дверь, массивная, дубовая, приоткрылась. В проёме возникла женщина в простом платье и чепце, с блюдом в руках.

— Барин, вы уже на ногах? — её голос прозвучал с нескрываемым облегчением. — Отец-то беспокоится. Велел доложить, как очнётесь.

— Я… я в порядке, — мой собственный голос прозвучал непривычно: моложе, выше тембром, но с хрипотцой, будто после болезни. — Скажи… скажите отцу, что я… скоро выйду.

Оделся медленно, с трудом справляясь с непривычными застёжками и завязками. Камзол сидел немного мешковато — тело было худощавым, вероятно, после недавней болезни, отголоски которой ещё кружились в голове в виде чужих воспоминаний о жаре и бреду. Сапоги оказались на удивление удобными. Последним делом скомкал и сунул под тюфяк ночную рубаху — она слишком явно пахла лекарствами и потом, напоминая о слабости. А слабым быть никак нельзя — жизненный урок, который я запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Вышел в коридор. Дом был не маленьким: тёмный, длинный коридор с несколькими дверьми, в конце уводивший вниз по широкой лестнице. Воздух пах деревом, печным дымком и едва уловимым запахом вощёных полов. Никаких следов электричества, центрального отопления. Где-то вдали слышались приглушённые голоса, звон посуды.

Спустился вниз, следуя за звуками. Попал в просторную, но низкую столовую. Массивный дубовый стол, лавки, буфет с посудой из тёмного фаянса. У печи, сложенной из изразцов, стоял мужчина. Он был невысок, коренаст, с проседью в густой, подстриженной в скобу бороде. Лицо широкое, скуластое, изрезанное глубокими морщинами, но глаза — тёмные, пронзительные — смотрели живо и умно. Олег Рыбин. Отец. Названный отец.

Увидев меня, он оторвался от созерцания огня, оценивающе окинул взглядом с ног до головы.

— Очнулся-таки, — голос у него был глуховатый, басовитый, без особой нежности, но и без раздражения. — Уж думал, хворь тебя совсем сломит. Месяц в бреду провалялся.

Месяц. Это объясняло слабость в мышцах и сбивчивость памяти Павла. Сделал осторожный шаг вперёд, кивнул.

— Да, отец. Всё ещё не в себе, голова тяжёлая.

— Садись, — он махнул рукой в сторону стола. — Поешь чего. Вид у тебя, как у призрака.

Подчинился, сел на лавку. Рыбин придвинул ко мне миску с дымящейся похлёбкой и ломоть чёрного хлеба. Сам сел напротив, уставившись на меня тяжёлым взглядом.

— Доктор говорил, кризис миновал. Теперь дело за твоими силами. А силы тебе скоро понадобятся, Павел. Дела не ждут.

Взял ложку, начал медленно есть. Похлёбка была простой, наваристой, с крупой и мясом. Вкус непривычный, но сытный.

— Какие дела? — спросил я как можно нейтральнее, глядя в миску.

— Какие-какие, — Рыбин хмыкнул. — Все те же, да новые. Караван из Нижнего с пенькой застрял из-за раннего льда. Потери будут. На заводе опять чехарда с поставками угля. Управляющий манкирует, воровать, пёс окаянный, начал. А в городе конкуренты наши, Голубины, норовят сговор с поставщиками льна провернуть, чтобы нас в тиски взять. Одной головой не управиться.

Он помолчал, давая словам проникнуть. Я продолжал есть, мысленно анализируя информацию. Логистические проблемы: задержка из-за погоды, срыв поставок сырья, воровство на производстве, ценовой сговор конкурентов. Стандартный набор бизнес-вызовов, знакомый до боли. Только инструменты для решения — другие, а ставки, возможно, выше. Просчёт мог привести не к потере бонуса, а к разорению и долговой яме.

— Я понимаю, отец, — сказал я наконец, отодвинув пустую миску. — Но… голова ещё не совсем ясная. В бреду всё перепуталось. Дайте срок прийти в себя, осмотреться.

Рыбин нахмурился, постучал толстыми пальцами по столу.

— Срок. Время-то не бесконечное. Тебе уж двадцать один. Пора бы уже в дела вникать по-настоящему, а не так, чтобы от нечего делать счёта пересматривать. Я не молод, здоровье пошаливает. Кому всё оставлю? Младшему брату твоему, Мишке? Он ещё щенок по всем меркам. Ты старший — на тебе и за дел продолжение ответственность.

В его словах звучала не просто деловая необходимость, а глубокая, выстраданная тревога. Дело всей его жизни могло рассыпаться, если не найти надёжные руки для передачи. Мой новый отец смотрел на меня не как на союзника, а как на последнюю надежду, которая только что очнулась от смертельной болезни и смотрит в мир чужими, зелёными глазами.

Внутри всё сжалось. Старая тоска по чему-то настоящему, по делу, где от твоего решения что-то зависит, столкнулась с животным страхом провала. Но страх был привычным топливом. В нём я узнавал себя.

— Отец, — начал я осторожно, глядя ему прямо в глаза. — Я не отрекаюсь, но мне время нужно. Как только, то сразу.

Глава 2

Освоение началось с малого — с попытки заставить это новое, чуждое тело подчиняться. После разговора с отцом я вернулся в свою комнату, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Первым делом подошёл к столу. Стопка чистых бумаг, охапка очинённых гусиных перьев, ажурная чернильница.