Мазурик - Дмитрий Шимохин Страница 3

Я тогда не понял одного: что судил по себе, по армейской муштре и суровым будням «диких» девяностых. Но Штырь не был солдатом. Он был уличным псом, который один раз попробовал на вкус парное мясо, и теперь корка черствого хлеба, заработанная мозолями, казалась ему не спасением, а личным оскорблением.

— Завтра на рассвете — первая сдача, — подвел я итог.

Вопросов не последовала. Повисла тяжелая тишина, в которой явственно слышалось, как «Волки» учатся не только кусать, но и тянуть лямку.

Я вышел из душного марева чердака, чувствуя, как в кармане приятно тяжелеет серебро и медь, «заработанные» на Сенной. Воздух на улице уже начал остывать, но город все еще гудел, переваривая события дня.

Ноги сами вывели к небольшой пекарне на углу, откуда несло так, что желудок предательски сжался.

Жрать хотелось, что аж кишки сворачивала.

— Слышь, хозяйка. — Я бросил на прилавок пятак. — Дай-ка пару саек. Да помягче.

Толстощекая баба, привыкшая обкладывать матом босяков, глянула на монету, потом на мое лицо и молча выдала два пышных, еще горячих батона. Я тут же принялся их грызть.

До 4-й Рождественской я дошагал быстро.

В полуподвале «Уюта» на этот раз пахло не только сыростью, но и слабым дымком — Костя послушался, протопил печь. Сам он сидел над книгами, и, хотя ввалившиеся щеки уже не казались совсем мертвенными, бледность никуда не делась. На столе сиротливо лежала корка вчерашнего хлеба — видимо, парень растягивал мои медяки как мог.

— Работаешь, химик? — Я вошел, кинув на стол одну сайку.

Костя вздрогнул, поправил очки.

— Спасибо… Я дров взял, как ты велел. И крупы. Сразу голова по-другому варить начала.

— Это правильно. Голодный мозг только о еде и думает, на науку места не остается. — Я присел на край скрипучей кровати. — Но я к тебе не просто так.

Медленно запустил руку во внутренний карман и выложил на стол серебряную «луковицу» на тяжелой цепочке.

Костя замер.

Он смотрел на часы так, словно я притащил в эту каморку частицу его прошлой, нормальной жизни. Медленно, дрожащими пальцами он взял «Павел Буре», поднес к самому лицу.

— Тикают… — выдохнул он, и я увидел, как на его глазах заблестели слезы. — Как? Пыжов бы их ни за что не отдал…

— Пыжов сегодня слишком занят — он чихает и проклинает весь белый свет, — усмехнулся я. — А часы твои вернулись. Считай, это мой вклад в твое светлое будущее.

Костя прижал часы к уху, слушая мерный ритм механики, и в этот момент я понял: теперь этот парень за мной и в огонь, и в воду. Я вернул ему не просто вещь, а веру в то, что справедливость иногда случается, если у нее есть кулаки и немного черного перца.

— Я… не знаю, что сказать. — Костя поднял на меня взгляд. — Проси, что хочешь. Я все сделаю, Сеня. Любой состав, любую реакцию…

Глава 2

Глава 2

— Слушай, химик… — Я постучал пальцем по столу, привлекая его внимание. — Ты как-то заикнулся, что олово посеребрить можно или синец. Помнишь?

Костя оторвался от созерцания часов, поправил очки и кивнул.

— Гальваностегия? Конечно. Это несложно, если знать принципы. Тончайший слой серебра осаждается на металле… Можно и химическим путем, без тока, но слой будет тоньше. А что?

— А сложно это? — Я прищурился. — Ну, чтобы на вид от чистого серебра не отличить было. Что для этого надо?..

Костя оживился. Он обрадовался возможности блеснуть знаниями, как ребенок новой игрушке.

— Если делать качественно, нужен источник тока — гальваническая батарея. Нужен ляпис — азотнокислое серебро. Цианистый калий, чтобы покрытие было плотным и матовым… Ну и ванна, конечно. Процесс тонкий, но в лабораторных условиях вполне выполнимый.

— И держаться будет крепко? — уточнил я. — Не слезет, если потереть?

— Если поверхность обезжирить и протравить как следует — зубами не отгрызешь, — заверил студент, но тут же нахмурился, глядя на меня с подозрением. — А зачем тебе это? Олово серебрить… Ты что, посуду поддельную делать собрался? Или… монеты?

Я усмехнулся, не отводя взгляда.

— Есть одна идейка, но пока сырая. Не бери в голову. Считай, любопытство.

Отвечать прямо я не стал. Но иметь в рукаве технологию, позволяющую превращать дешевое олово в «благородный металл», — это козырь. На крайний случай.

— Ладно, это музыка будущего. — Я махнул рукой, закрывая тему.

Костя хотел было отказаться, но я остановил его жестом.

— Вот держи пока. — И положил на стол полтинник. Отъедайся.

— Спасибо. Я не подведу.

— Бывай, химик. Береги «луковицу».

Я вышел на улицу, с наслаждением вдохнув вечерний воздух. Дело было сделано. Теперь оставалось только ждать, пока Штырь и компания нароют достаточно «земляного золота».

Обратный путь лежал мимо той же булочной, где я распробовал хлеб. Я-то перекусил, а парни на чердаке небось сухари грызут. А им сегодня ночью лопатами махать.

Подумав об этом, зашел в лавку.

— Хозяйка, давай-ка мне большой пеклеванный. И связку баранок, — скомандовал я, выкладывая монеты.

Получил в руки тяжелый, теплый кирпич хлеба и гирлянду баранок, и на душе стало спокойнее. Вожак должен кормить стаю, иначе какой он к черту вожак?

Ускорив шаг, я двинулся в сторону нашего убежища.

Дверь на чердак отворилась с протяжным скрипом, но никто даже не шелохнулся. Усталость брала свое. В углу на куче тряпья мощно храпел Сивый, раскинув руки — богатырский сон после «трудового подвига». Мелюзга сбилась в кучу, согревая друг друга.

Штырь, забившийся в самый темный угол, сверлил пространство злым взглядом.

Я шагнул внутрь, и вместе со мной на пыльный чердак ворвался запах. Густой, сытный дух свежего хлеба и тмина.

Кремень первым повел носом. Его глаза, только что мутные от дремоты, вспыхнули голодным огнем.

— Пришлый? — Он подался вперед. — Чем это тянет?

— Ужином.

Тяжелый, еще теплый кирпич хлеба гулко лег на дерево. Рядом загремела связка баранок.

Запах сработал лучше любой трубы горниста. Мелюзга зашевелилась, просыпаясь. Даже Сивый всхрапнул, чмокнул губами и разлепил глаза.

— Хлебушек… — прошептал кто-то из мелких.

Я разломил буханку на крупные парующие куски.

— Налетай. Силы нужны.

Пацаны не заставили себя ждать. Хватали