Режиссер из 45г IV - Сим Симович Страница 3

Алина, до этого молча делавшая наброски в блокноте, вдруг подняла голову.

— Володя, а помнишь того молодого врача из Семипалатинска? Который тогда, в пятьдесят первом, спорил с генералами о радиационной защите? Он сейчас в Москве, работает в институте биофизики.

Владимир замер. Это было идеальное попадание. Святослав Андреев — молодой, харизматичный, с живым лицом и руками хирурга. Он обладал редким даром объяснять сложнейшие вещи простыми словами. К тому же, тема медицины и здоровья была максимально «безопасной» для первого эфира, но при этом жизненно важной для каждого зрителя.

— Андреев… — Владимир прикрыл глаза, вспоминая энергичного доктора. — Он не просто врач, он — человек будущего. Если он расскажет о том, как наука побеждает болезни, это станет лучшей пропагандой, чем десять передовиц в «Правде».

На следующий день Леманский отправился в институт. Встреча произошла в тесном кабинете, заставленном колбами и штативами. Андреев, увидев знаменитого режиссера, сначала растерялся, но, услышав предложение, загорелся идеей.

— Владимир Игоревич, вы хотите, чтобы я просто… разговаривал? Не читал лекцию о гигиене, а рассказывал о тайнах клетки? В прямом эфире? — врач протер очки, глаза его блестели от любопытства.

— Именно так, Святослав. Представьте, что вы сидите у себя на кухне и объясняете другу, почему сердце бьется, а кровь бежит по жилам. Без латыни. С душой.

— Но меня же цензура по косточкам разберет за такой «неакадемический» подход!

— Цензура — это моя забота. Ваша задача — заставить домохозяйку в Иваново забыть о кастрюле с супом, пока вы говорите.

Подготовка началась немедленно. Владимир проводил с Андреевым часы, обучая его не смотреть в объектив, а обращаться к воображаемому собеседнику. Степан тем временем колдовал над светом, стараясь подчеркнуть волевой подбородок врача и его добрые, чуть усталые глаза.

Алина создала в студии уголок, напоминающий кабинет исследователя: глобус, стопка старых книг, мягкая настольная лампа. Это не было похоже на стерильную операционную, это было место, где рождалась мысль.

За день до эфира Сазонов, бледный от волнения, принес окончательное согласование из Комитета. Программа получила название «Грани познания».

Владимир стоял в пустом павильоне Шаболовки, вдыхая запах разогретых ламп и пыли. Он знал: завтра вечером, когда по всей Москве вспыхнут голубые экраны, жизнь этих людей изменится навсегда. И он будет тем, кто сделает этот первый шаг в новую реальность.

* * *

Красная лампа над дверью студии погасла, оставив после себя томящую тишину. В павильоне пахло озоном и раскаленным металлом передатчиков. Святослав Андреев сидел в глубоком кресле, все еще сжимая в руках старинный анатомический атлас, который Алина принесла из домашней библиотеки. Его лоб блестел от пота, но в глазах светилось дикое, почти мальчишеское торжество. Прямой эфир закончился. Тридцать минут, которые перевернули представление о том, что может показывать «черный ящик».

Степан медленно отошел от камеры, вытирая руки ветошью. Его лицо выражало крайнюю степень изумления — он, старый фронтовик, видевший всё, только что стал свидетелем того, как магия человеческого слова победила железную дисциплину кадра.

— Ты видел, Володя? — прошептал Степан. — Он ведь ни разу в бумажку не заглянул. Как песню спел.

Владимир не ответил. Он смотрел на монитор, где всё еще догорало остаточное свечение кинескопа. В этот момент в аппаратной начался хаос. Маленький коммутатор на столе Сазонова сошел с ума. Лампочки вспыхивали одна за другой, наполняя тесную комнату настойчивым трезвоном.

— Шаболовка, слушаю… Да, это была передача «Грани познания»… Нет, это не запись… Спасибо, передадим, — Сазонов хватал трубки, его голос дрожал от возбуждения. — Владимир Игоревич! Звонят из общежития МГУ, звонят с ЗИСа, даже из какой-то коммуналки на Арбате дозвонились! Спрашивают, когда продолжение. Люди в восторге. Они говорят… они говорят, что впервые увидели в телевизоре живого человека.

Алина подошла к мужу и тихо коснулась его плеча. В ее взгляде читалась гордость, смешанная с легкой тревогой. Она понимала, что этот успех — не просто удачная премьера, а начало нового, опасного пути.

Внезапно общий шум оборвался. Старая телефонистка в аппаратной застыла, медленно выпрямилась и посмотрела на Леманского побелевшими глазами.

— Владимир Игоревич… — голос женщины осекся. — Четвертая линия. Спецсвязь. Просят вас.

В комнате мгновенно стало холодно. Степан замер с камерой в руках, Сазонов выронил карандаш. Звонок по спецсвязи в 1954 году всё еще заставлял сердца биться в ритме похоронного марша. Владимир подошел к аппарату, поправил манжеты и спокойно поднял трубку.

— Леманский у аппарата.

На том конце провода сначала послышалось мерное потрескивание, а затем — характерный, чуть хрипловатый голос с мягкими южными интонациями. Это был не Хрущев, но человек из его ближайшего окружения, отвечающий за идеологический сектор.

— Посмотрели мы вашу «беседу», товарищ Леманский, — произнес голос. — Сидели всей семьей. Жена даже про чай забыла. Скажите, вы понимаете, что вы сейчас сделали?

Владимир на секунду прикрыл глаза, просчитывая варианты.

— Я старался выполнить задачу по очеловечиванию советской науки, — ровным тоном ответил он.

— Очеловечили, это верно. Даже чересчур. Есть мнение, что вы нашли «золотой ключик» к настроениям народа. Никита Сергеевич просил передать: это направление нужно расширять. Завтра к десяти утра ждем вас в Кремле. Будем обсуждать создание полноценной сетки вещания. И вот еще что…

Голос в трубке на секунду потеплел, став почти неофициальным.

— Доктор этот ваш… Андреев. Хороший парень. Оказывается, у него отец в тридцать седьмом пропал. Вы уж присмотрите за ним, Владимир Игоревич. Теперь он — лицо страны. Не хотелось бы, чтобы на этом лице появилась тень.

Владимир положил трубку. Рука на аппарате оставалась неподвижной. Он чувствовал, как за его спиной стоит вся команда, ожидая приговора.

— Ну что там? — не выдержал Степан. — В лагеря или на доску почета?

Владимир медленно обернулся. На его губах играла та самая едва заметная усмешка, с которой он когда-то входил в кабинет Сталина.

— Завтра в десять — в Кремль. Нам дали карт-бланш. Телевидение официально объявлено главным калибром.

Он посмотрел на Алину.

— Готовь эскизы для детской программы, Аля. И для музыкальной гостиной. Мы больше не «экспериментальное окно». Мы — главная площадь страны.