Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко Страница 28

— Валентина Николаевна, — послышался голос Алдонина.

— Сейчас! — откликнулась Белякова, уходя своей грациозной, летающей походкой.

Сергей подождал и, убедившись, что она совсем ушла, хихикнул. «Взяла и ушла… взяла и ушла», — повторял он.

Упав на диван, Сергей весь отдался во власть горячечному воображению

В нем Позднякова доставалась ему одурманенная вином и снотворным — как несчастная Кларисса из недавно прочитанного одноименного романа про мистера Ловеласа (вот откуда пошло словцо-то! Придушил бы гада!) Или же разочарованная мужем падала в его объятия… Или он добыв несколько тысяч где-то — предлагал их за ночь любви… Наконец просто и грубо овладевал ей — растерянной и испуганной.

— Чертовы гормоны! — выругался он шепотом. Начни тут еще кобелировать — дело делать надо!

Вбежала тетка и, всплеснув руками, помчалась за одеколоном: через полминуты она вернулась в сопровождении Лидии Северьяновны и Скворцова и принялась протирать Сергею виски одеколоном.

— Бог мой, что с ним такое⁈ — перепугалась мать.

— Просто распустил себя, — заметил брезгливо Скворцов. — Валяется на диване, да еще не снимая пальто… Безобразие!.. Вы поменьше вздыхайте над ним,

— Но с ним дурно! — воскликнула с испугом Лидия Северьяновна.

— Скорей от него дурно всем, — желчно возразил Скворцов. — Вы, пожалуйста, не начните нежничать с ним: тогда он еще больше распустится.

— Шатается черт знает где, а потом начинает сумасшествовать! — сердился Скворцов. — Это он, должно быть, опять с папенькой любезным спутался: вот и- результаты!.

— Не ругайте папеньку! — выкрикнула вдруг Катя

— Умолкни — дочь! — напустилась на нее мать.

— Ну, так и есть! — воскликнул со-злостью Скворцов. — Папенька втянул его в какой-то скандал… История известная! '

— И он опять, опять пойдет к нему⁈ — простонала мать. — Совсем потерянным станет! Он уж и теперь безумствует!

— А вы, главное, поменьше беспокойтесь о нем, — сказал Скворцов, бросив недовольный взгляд на Лидию Северьяновну.

— Он уйдет туда!.. — говорила в отчаянии мать. — Там пьянство… Эта гадкая женщина… Господи!

— Разве ты не понимаешь, несчастный, что к твоему отцу не могут ходить порядочные люди? — сказал Скворцов, тоном священника с амвона

— А к чужим женам могут ходить порядочные люди?.. Ха-ха-ха! — разразился Сергей грубым гоготом.

— Что?.. что?.. — крикнула мать. — Я не могу видеть его… Второй отец!.. Та же порода… такой же цинизм… Боже мой, Боже мой!

Ей стало плохо.

А Сергей молча пошел к себе в комнату оставив хлопочущих тетю и Марту…

«Латынь буду учить! „Латына поганая“ — как говорили в допетровской Руси попы. Как сдам экзамены — сожгу чертову грамматику Михайловского на костре!»

* * *

* «Безгрешные доходы» — в Российской Империи — деньги получаемые чиновником(или офицером) без прямого воровства или нарушения должностных обязанностей — например в кавалерии полковой командир приобретает без видимого ущерба для службы лошадей или фураж по цене ниже предполагаемой а разницу кладет в карман.

Глава 10

Семейные неурядицы. Печальный итог

День спустя. Дом Сурова-старшего

…Едва Сергей отворил дверь, как на него бросилось с лаем нечто…

Как помнил попаданец — точнее риципиент — это собака именовалась Кудель и причислялась Павлом Петровичем к породе пойнтеров. Псинка впрочем не стал кусаться и хватать за штаны а присела у ног, искательно взирая на гостя.

— Сережа — приветствую! — уже косолапил в переднюю хозяин. Усмирив собаку, Павел Петрович — почти трезвый — поздоровался с сыном и повел его к себе в комнату. Батя уже успел протрезветь, но похмелье все еще его не отпускало… Ходил, сгорбившись, растерянно бегал воспаленными глазами, избегая взглядов сына.

Комната, где он обитал и куда он привел Сергея, была загромождена всевозможным хламом. Рядом с дорогим, мягким, но уже изодранным креслом стоял неуклюжий, покосившийся облезлый табурет, стул без спинки, деревянная перекосившаяся кровать, заваленная грязными ситцевыми подушками, тряпками и разной мелочью, которой место менее всего на кровати; тут же помещался на блюде пирог, прикрытый газетной бумагой. Над постелью висело на стене ружье, а рядом с ним красовалось изображение упитанной голой женщины, вылезающей из ванны.

Перед одним окном стоял письменный стол, зеленый, выцветший, закапанный стеарином, покрытый чернильными пятнами; на столе была наворочена какая-то груда старых тетрадей, истрепанных книг и бумаг, стояла чернильница в виде мышонка, сидящего на шляпе, и валялось незамеченное прежде Сергею пресс-папье с изображением фривольной сцены.

Точнее — две девицы в костюмах Евы в «позе 69» «роскошно удовлетворяли друг друга» говоря по старинному. Даже странно — в это время?

Интересно — вдруг подумал попаданец — а чем батюшка на жизнь все — таки зарабатывает? Капитал у него водится с прежних времен как прикидывал вчера? Неужто всё-таки так много добыл?. Вроде краем уха слышал — помогает писать бумаги и прошения разному мелкому торговому люду и советы дает — подсказывая — к кому из чиновного сословия обратиться и сколько кому забашлять. Так сказать консалтингом промышляет. Но без подробностей… Гимназиста Сурова это не волновало — ибо тут привыкли что у взрослых своя жизнь и детям — хоть даже уже обрастающим усами гимназистам — до нее дела нет — и нос совать туда не след.

У другого окна помещался чайный стол, на котором стоял новенький серебряный самовар, новая чайная посуда и печенье разных сортов, наваленное в кучу.

(«Выпросить у батюшки что ли самовар да в ломбард сдать?»)

Все окно было заставлено бутылками разных крепких напитков, закусками на тарелках, в жестянках и просто в бумаге. У одной из стен стояла резная кушетка, когда-то бывшая изящной, а теперь продавленная и вылинявшая; на кушетке лежала гитара с розовым бантом — рядом со связкой воблы и подгнившим уже увядшим виноградом.

По стенам то и дело пробегали с озабоченным видом солидные рыжие тараканы или как в это время говорили — пруссаки, которые, вероятно чувствовали себя здесь полными хозяевами.

Сергею, бросилась в глаза не виданная им прежде хоть в этой хоть в той жизни картина хаотического, неряшливого изобилия, сразу внушившая глухое омерзение: пахнуло чем-то болезненным, жалким и тошнотворным. Но всего сильнее удивил его контраст между отцом и его бабой. Она сидела за самоваром и пила чай с видом воистину Госпожи, держа блюдце на растопыренной пятерне и поддерживая локоть другою рукой. В своей оранжевой кофте и малиновом шелковом платке она напоминала какого то