На заставе "Рубиновая" - Артём Март Страница 28

— А если, — на выдохе ответил замполит, — если выигрываете вы — я забываю всё, что видел здесь. Всё, о чём догадываюсь. Вы для меня — образцовые слушатели, организовавшие шахматный кружок в свободное от учёбы время. Но. — Он поднял указательный палец. — Никаких попыток повторить ваш… эксперимент. Никогда. Малейший намёк, и эта игра считается недействительной. Понятно?

— Я так понимаю, — я даже едва заметно улыбнулся Горбунову, — права отказаться у нас нет.

Я заметил, что моя улыбка заставила замполита почти незаметно, на одну только секунду, поморщиться.

— Вы верно понимаете, товарищ Селихов, — кивнул он немного погодя. — Если отказываетесь играть — считайте, что выбрали самый худший вариант. Я начну негласную, но очень въедливую проверку. Начну с вас, Зубов, — вы явно идейный вдохновитель вашего маленького предприятия. Потом — Сомов, ведь он у вас один из главных исполнителей, так? Потом — Чижиков, ты на подхвате. И так далее. Я найду, за что зацепиться. Обязательно найду.

Внезапно Горбунов упёрся в меня своим холодным, безжизненным взглядом.

Ну и, конечно, мимо вас, Селихов, я тоже не пройду. Я слышал, у вас уже рыльце в пушку. С КГБ не шутят. Так что при желании можно накопать что-нибудь на всех вас, слышите? На всех.

Замполит снова откинулся на стуле. Добавил:

— В общем, будет весело. Но вам — не очень.

Он закончил. Вытянул ноги под столом, сложив руки на животе. На его лице появилось что-то вроде усталой ухмылки.

— Шахматы, кстати, я люблю, — продолжил он внезапно, и в голосе его появились почти тёплые нотки ностальгии. — Когда был совсем ребёнком, с бабушкой постоянно играл. В перерывах между фашистскими бомбёжками. А в юношестве даже разряд был. Неплохо, в общем, разбираюсь. Так что не надейтесь на авось.

Он повернул голову и прямо, оценивающе посмотрел на Зубова, как на самого вероятного соперника.

— Ну что, старший сержант Зубов? Присаживайтесь, если решили играть. Ваши хлебные войска против моих классических знаний.

Я видел, как у Зубова задрожали руки. Он против воли заёрзал ими по бедрам, разминая брючины. А потом и вовсе побледнел.

— Нам нужно две минуты, чтобы посоветоваться и обдумать тактику, — вклинился я, чтобы разрядить обстановку.

Горбунов медленно, как-то скучающе обратил ко мне своё лицо.

— Даже так? Ну ладно, товарищ Селихов. Даю минуту.

— Полторы, — покачал я головой.

Горбунов поджал губы. Вздохнул и лениво посмотрел на свои часы.

— Ну что ж. Полторы так полторы. Ваше время пошло.

Мы отошли в самый дальний угол подсобки, за груду пустых ящиков. Зубов забился за них так, будто они могли хоть как-то скрыть его от колкого, давящего взгляда замполита.

Однако Горбунов не смотрел на нас. Он разглядывал наши «шахматы», время от времени поправляя какую-нибудь фигурку. Он был спокоен. Я бы сказал — в своей стихии.

— Всё… Всё, ребята… — зашептал Зубов, и его шёпот был полон такой безнадёжности, а сам он так дрожал всем телом, что казалось, вот-вот рухнет в обморок. — Всё кончено. Я… я не могу. Я в последний раз играл в шахматы в школе… в пятом классе! Я помню только, что конь ходит буквой «Г»! И всё! Горбунов меня разорвёт!

Он схватился за голову так, что сквозь короткие волосы стало видно, как побелели ногти. Лицо Зубова исказила гримаса настоящего, искреннего страха. Страха даже не перед последствиями проигрыша, а скорее перед позором. Перед тем, что сейчас он, «Профессор», выйдет к доске и покажет своё абсолютное, беспросветное невежество в теме, которую сам же и выдумал.

— Ты… это ж всё твоя идея была! — сипло выдавил Сомов, хватая Зубова за плечо. — Ты брякнул про шахматы! Да е-мае! Ты их даже рисовал! Вот и вперёд!

— Тактику я не рисую! — почти взвизгнул Зубов, тихим, хрипловатым полуфальцетом. — Я сопромат изучал, а не дебюты! Это разные вещи, Сомов, ты понимаешь⁈

— Да замолчи ты! — зло прошипел Сомов.

Он был уже не в панике, нет. Он был в ярости. Ярости загнанного зверя, который знает, что проиграл, но будет драться до последнего, просто чтобы насолить охотнику.

— Значит, проиграем? — продолжил он. — Значит, он нас на чистую воду выведет? И мы все, как последние… хер пойми кто, пойдём вон из училища с волчьими билетами? Чижик из-за тебя в газету попадёт, «самогонщики-неудачники»! Мать твою…

Чижик, услышав своё имя, всхлипнул. Он стоял, прижавшись лбом к холодной бетонной стене, и его плечи мелко тряслись. Леха и Костя просто смотрели в пол с каменными лицами. Они, кажется, уже мысленно писали Горбунову объяснительные.

Я наблюдал за ними. За этой кучкой людей, которые неделю назад были просто сослуживцами, а теперь стали сообщниками по глупейшей авантюре, которая обернулась катастрофой. Но эта же авантюра сделала и ещё кое-что — сплотила нас, сделав хоть и не боевыми, но товарищами.

Нужно было решать, и в моей голове уже заработала холодная логика.

Горбунов не блефует. Он действительно будет копать. И найдёт. Для такого старого офицера, с его связями и умением давить, это вопрос времени. А признание… Признание — это крах. Более того — признание собственной слабости. А со слабостями я привык бороться.

Нужно было играть.

Но Зубов — ноль. Абсолютный. Он сломается на третьем ходу. Если не на первом.

Однако пока остальные медлили, бились в нервной, нерациональной полупанике, я принимал решение.

И тогда в памяти, чётко, как наяву, всплыл образ из моей прошлой жизни. Душная, прокуренная комната в гарнизонном общежитии где-то под Псковом. За окном — осенняя слякоть. И тяжёлая, лакированная шахматная доска на столе между двумя стаканами недопитого холодного чая.

И образ майора Игоря Стрельцова, моего давнего и очень хорошего знакомого. Угрюмого, как ноябрьское небо, «афганца» с лицом, изрезанным шрамами от шрапнели и усталости.

Он редко улыбался. Но его глаза оживали только за шахматной доской.

После Чечни, когда сны были плохими, а мысли ещё хуже, он приглашал меня к себе и без слов ставил доску, наливал чай или ещё чего покрепче. А потом бил. Бил годами, даже после того, как оба мы окончили службу и ушли в запас. Бил разгромно, беспощадно, с холодной яростью человека, который видит в игре отражение всей той подлой, окопной правды войны, которую мы оба давно прочувствовали на собственной шкуре.

— Ты думаешь шашкой рубить, — хрипел он, забирая моего ферзя, жертвуя при этом конём. — А в шахматах надо