Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский Страница 26

Читал всю, от корки до корки, с карандашом.

Читал — и стыла спина. Не от страха даже. От того, как долго это шло рядом со мной, а я не видел.

Записи начинались за год до её смерти. Сны про серое место — раз в месяц, потом чаще. «Часовой» — она его так и звала всю тетрадь. Он не пугал её; она писала о нём, как пишут о старике-соседе: устал, стоит, ждёт смену. «Сегодня поняла: он не может уйти, пока не сдаст пост. А сдать некому. Тысячу лет некому».

Дальше — про бабку. Бабка её, вышло, была из старого рода, захудалого, растерявшего всё, кроме поверья: «в нашей крови спит нитка от знамени». За бабкой в её время приезжали — Аннушка писала глухо, без подробностей: «люди без гербов». Бабка сказалась пустой, обманула какой-то знахарской хитростью и всю жизнь потом жила тихо, как мышь под метлой. Внучке она сказала одно, и Аннушка записала это большими буквами, единственный раз на всю тетрадь: «ПУСТЫХ ОНИ НЕ ТРОГАЮТ. ПОМНИ».

Люди без гербов. Жетон без имени лежал у меня в кармане и весил, казалось, пуд.

А на последней странице, написанной — по дате — за девять дней до конца, стояло:

«Часовой сегодня говорил. Первый раз за все сны. Три слова: "Скоро. Береги четвёртого". Я спросила — какого четвёртого? У нас же трое. Он не ответил, он уже смотрел мимо меня, туда, где у них там край. Я проснулась и полдня проплакала, сама не знаю отчего. Матвей, если ты это когда-нибудь читаешь, — значит, началось. Не ищи, кто четвёртый. Он сам найдётся. И ещё, Матвей. Не бойся серого. Оно не злое. Оно просто очень старое и очень одинокое — как ты у меня будешь, если меня не станет. Присмотритесь друг к другу».

Я сидел над тетрадью до третьих петухов — какие на острове петухи, склянки на пристани, — и всё перечитывал последний абзац.

Трое у нас. Варя, Митька, Алёнка. Трое, сколько ни пересчитывай.

Береги четвёртого.

Кто четвёртый? Нерождённый? Аннушка ушла, не… нет, не хочу об этом. Кто-то, кто ещё придёт? Кто-то, кто уже рядом, а я не вижу? Гриша-приютский, который прикипел к нам, как родной? Аглая со своими крючками? Я перебирал и так и этак, и каждый раз выходило гадание на кофейной гуще, а гадать я не обучен — я обучен готовиться.

Значит, будем готовиться. К четвёртому. Кем бы он ни оказался.

За стеной, во флигеле, посапывала на новом месте моя семья — вся, в полном составе. В шкатулке под кроватью лежали пуговица, жетон и теперь тетрадь. А где-то в серой мгле стоял на посту часовой, который ждал смену тысячу лет и который знал про мой дом что-то, чего не знал я.

Присмотримся, Аннушка. Куда ж мы денемся — присмотримся.

Я задул лампу и уже в темноте, засыпая, услышал — не ухом, тем самым местом под рёбрами, где печка: тонко-тонко, на самом краю, звякнула нить. Не моя. Не Варина. Ничья из тех, что я знал.

Новая.

Далеко-далеко, но она была — и она тянулась сюда.

Глава 13. Пять утра

Спал я в ту ночь — одно название что спал. Тетрадь Аннушкина из головы не шла. «Четвёртый», часовой… а под утро ещё и нить объявилась. Вчерашняя, ничья. Не гасла, зараза. Висела где-то на краю слуха и всю ночь — я сквозь дрёму чуял — подтягивалась. Куда подтягивалась, спрашивается? А вот сюда и подтягивалась.

В половине пятого я плюнул, оделся, вышел на крыльцо.

Темень — глаз коли. Морось. Фонарь у прачечной шипел, с моря несло солью, и вообще октябрь на острове — это, я вам скажу, удовольствие на большого любителя. Любителей я тут пока не встречал. Включая местных.

У калитки стоял человек.

Давно стоял: с шинели натекла целая лужица, я потом прикинул — час самое малое. И ведь не просто торчал, руки в карманы. По стойке смирно стоял. В темноте. Один. Перед пустым крыльцом, заметьте, — докладывать-то некому. Такие вещи про человека говорят больше всего его послужного списка, уж поверьте старому служаке.

— Кадет Всеволод, — сказал он, когда я подошёл. Голос ровный, пар на выдохе. — Прибыл для прохождения… — и запнулся.

Ну да. Устав формулы для такого не завёз.

— Прибыл, в общем.

Я поднял фонарь повыше. Н-да. Картина маслом, причём кисти неизвестного мастера. Кадетское — казённое, не шитое: где он его раздобыл за ночь, одному коменданту известно, и то вряд ли. Пуговицы простые, солдатские. Ни кречета, ни герба — я специально глянул. С фуражки капало. С носа тоже капало, но нос держался.

А нить — вот же она. Та самая, ночная. Тянулась от него ко мне и уже не звенела — гудела ровно, по-рабочему. Значит, вот когда он решил. Ночью решил, до петухов, и Узы мои услышали его раньше, чем он сам себя.

— Пять утра, я сказал. — Я посмотрел на него поверх фонаря. — Сейчас половина.

— Я знаю. Я решил, что опоздать хуже, чем прийти рано.

— Верно решил. А чего у крыльца не постучал? Час под дождём — это подвиг, а подвиги у меня по расписанию, после обеда.

Он помолчал. Потом сказал — тихо и очень старательно, как выученное:

— Я не знал, примут ли. Стучать… стучать — это как будто уже принят. А я пока никто.

Ох ты ж. «Я пока никто». Наследник рода, у которого восемьсот лет истории и гвардия, стоит под моросью у флигеля за прачечной и докладывает, что он никто. Папенька бы его сейчас не узнал. А может, наоборот — впервые бы и узнал. Не мне судить: я его папеньку видел один раз в жизни, и то в ректорском кабинете.

— Значит, так, никто, — сказал я. — В сенях ведро и тряпка. Пол во флигеле со вчерашнего грязный, наряд не назначен. Приступай. Подъём через двадцать минут — к подъёму чтоб было сухо.

Он моргнул.

— Пол?..

— Пол. Плоская такая штука под ногами, по ней ходят. Её, представь себе, моют. В строю, кадет, с пола начинают — и полом же, к твоему сведению, обычно заканчивают. Ну? Или за этим не к нам?

Стоял он секунды