Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин Страница 25

Я в этом моменте понял, что для Распутина-2.0 (имя которого совпадало с первым по случайности) у меня нет простого зачёркивания. У меня нужно другое: заместительная фигура.

Я сказал государыне-матери:

— Ваше Величество. Я Вам по этому делу обещаю одно. Я найду способ. Я Вам в нём дам частное обещание: я этого человека из Александровского дворца постепенно выведу, и я ему замену предложу.

— Какую?

— Я Вам её пока не назову. Я её должен сперва найти. Я думаю в направлении: пожилой православный монах из Оптиной пустыни, со святой жизнью, не вмешивающийся в государственные дела. Александра у нас женщина религиозная, ей нужен духовный собеседник; если у неё рядом будет настоящий старец, она ему поверит больше, чем мужику из Тобольска. Я с настоятелем Оптиной свяжусь через моего хабаровского знакомого, у меня там в краю на Дальнем Востоке настоятель одного монастыря был лично от меня поставлен в девятисотом году, и у него в Оптиной есть знакомства.

Государыня-мать долго молчала.

— Николай Иванович. Я Вашему ходу удивлена.

— Чем?

— Тем, что я бы сама до этого не додумалась. Я в моей датской лютеранской голове о замене мужика из Тобольска на старца из Оптиной не подумала бы. У меня бы выходило: «выгнать мужика», и всё. У Вас выходит: «выгнать мужика и поставить настоящего». Это другой уровень мышления.

— Это, Ваше Величество, не уровень, а воспитание. У меня в Хабаровске пять лет были нанайцы. У них в их вере были свои шаманы. Я их шаманов уважал. Я в них видел не суеверие, а часть жизни. У них вера им нужна, как нам нужен врач. Я к Александре в этом отношении подхожу с тем же.

Государыня-мать улыбнулась. У неё улыбка была короткая, не светская, тёплая.

— Принимаю, Николай Иванович.

Мы посидели ещё. Я ей рассказывал короткие вещи о Хабаровске, о моих нанайцах, о Хохо, о Селиванове, о Кречетове. Она слушала с материнским вниманием. У неё в Дании по детству были, как она мне сказала, рассказы матери о Гренландии, и у неё в этих рассказах было то же чувство «дальнего человека», какое я ей сейчас передавал про Хабаровск.

К шести часам я встал.

— Ваше Величество. Спасибо, что приняли.

— Это Вам спасибо, Николай Иванович.

Я к ней подошёл, поцеловал руку. Она мне положила свою ладонь на щеку. Это было неожиданно. У меня в груди ёкнуло.

— Сын мой. Берегите себя.

— Ваше Величество.

Я вышел из Аничкова в наступившие сумерки. Артемий ждал в коляске у бокового подъезда. Я сел.

В коляске я долго молчал.

Это была у меня в этой жизни одна из тех встреч, после которых надо переписать целый блок в плане. Государыня-мать у меня сегодня вышла из «возможных союзников» в «прямые союзники». Она мне дала свой Аничков дворец как точку встреч для великокняжеского дела. Она мне дала своё благословение на то, что я уже три года готовил. Она мне дала, главное, ещё одну работу, какой у меня в плане не было: вывести Распутина-2.0 от Александры и подставить туда старца.

Это была хорошая встреча.

В тот же вечер я написал две записки.

Первая в Хабаровск, к настоятелю Иннокентьевского монастыря отцу Серафиму, с частной просьбой связаться от моего имени с настоятелем Оптиной пустыни и спросить, есть ли у них старец, какой бы согласился поехать в Петербург на временное пребывание в качестве духовного отца у одной русской семьи. Не назвав, какой семьи.

Вторая в Аничков, государыне-матери, коротко: «Ваше Величество. Я начал работу. Ответа жду через месяц-полтора. Гродеков».

Запечатал. Отдал Северцову.

В этот же февраль ко мне пришла телеграмма из Баку.

Телеграмма была от Шаумяна:

«Гродекову Петербург тчк Двадцать второго февраля у нас в баку забастовка нефтяников тчк требуют восьмичасовой день фабричную инспекцию повышение тарифов тчк хозяева отказываются тчк наместник готовит войска для разгона тчк по поручению крайкома прошу через сосо передать что положение тяжёлое и боюсь кровавой развязки тчк шаумян».

Я телеграмму прочёл. Послал за Сосо.

Сосо пришёл через сорок минут. Я ему показал телеграмму. Он прочёл два раза. Положил на стол.

Долго молчал.

Потом сказал:

— Николай Иванович. Я в Баку поеду.

— Когда?

— Сегодня ночью. Поезд в десять вечера.

— Что Вы хотите там сделать?

Сосо подумал.

— Я хочу попробовать сесть посредником. Я в Баку знаю обе стороны. Хозяев у меня знают по партии, я с ними по двое-троиму раньше говорил. Рабочих у меня партия. Наместник у меня по моей петербургской работе. Я попробую за неделю свести всех троих к компромиссу.

— Как Вы это будете делать?

— Я ещё точно не знаю. Я буду делать по обстановке. Я Вам в Петербург буду телеграфировать каждые два-три дня.

— Какие у Вас на руках для этого карты?

— Карты у меня такие. Первая — Ваше имя. Я могу хозяевам сказать, что я приехал по поручению члена Государственного совета Гродекова и что мне даны полномочия от Вашего имени. Это для хозяев крупно. Они Вас знают по слухам как человека жёсткого, но справедливого. Они меня выслушают.

— Используйте моё имя.

— Спасибо. Вторая карта — Ленин. Я могу рабочим сказать, что я приехал по поручению ЦК и что у ЦК позиция — компромисс без кровавой развязки. Это для рабочих крупно. Они меня выслушают по партийной линии.

— Принимайте.

— Третья карта — наместник. Я ему скажу, что я приехал по поручению Государственного совета через Министерство внутренних дел. У меня для этого нужна одна бумажка от Столыпина.

Я кивнул.

— Я сегодня же пошлю к Столыпину. Он Вам бумажку даст. Через два часа курьер привезёт.

— Спасибо.

Мы помолчали.

— Иосиф Виссарионович. У меня к Вам одна установка по этому делу.

— Слушаю.

— Без крови. Это первое и главное. Если Вы видите, что без крови не выходит, Вы возвращаетесь в Петербург с пустыми руками. Я в этом деле лучше пустые руки, чем кровь. Это понятно?

— Понятно.

— Второе. Без громких побед. Не Ваших, не партийных. Если у Вас в Баку всё сложится, и хозяева согласятся, Вы возвращаетесь без шума. Никаких митингов, никаких речей,