Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский Страница 23

— И вы его получите? — Волохова подняла бровь.

— Я ему аномалия или кто? Пусть хоть раз от неё будет прок.

Варя слушала нас, переводя глаза с одного на другого, и вдруг сказала — тихо, но твёрдо, своим новым, повзрослевшим за ночь голосом:

— Я поеду. В академию, к тебе. Только… — она посмотрела на брата с сестрой, — только все вместе. Я их одних не оставлю больше. Ни на день.

— Все вместе, — подтвердил я. — Сокольцевы поодиночке не воюют. Это, считай, семейный устав.

— А я? — Алёнка вскинулась. — Я тоже в академию?

— Ты — в первую очередь. Кто-то же должен герань перевозить.

* * *

Пока собирались, в дверь поскреблась хозяйка-вдова. Просунула голову, обвела глазами узлы и сделала скорбное лицо, под которым горело жгучее любопытство.

— Съезжаете, батюшка? А я думала — показалось мне ночью-то… громыхало у вас чтой-то…

— Утюг упал, — сказал я. — Тяжёлый утюг, чугунный. Два раза падал.

— Два ра-аза… — протянула вдова с глубоким пониманием. — А зарево в окнах — тоже утюг?

— Северное сияние. Слыхали? Учёные пишут, до наших широт стало доставать.

Вдова покивала — мол, как же, как же, сияние, — и уплыла. К вечеру, я не сомневался, весь квартал будет знать и про сияние, и про утюг, и про то, чего вовсе не было. Волохова права: скрыть не выйдет. Значит, и жалеть об этом нечего — работаем с тем, что есть.

Сборы были недолгими — небогато живём, быстро пакуемся.

======= Я снимал с полки книги, когда из старого маминого сундука, из-под зимнего, Варя достала свёрток, которого я не знал.

— Пап. Это мамино. Она… мне отдала перед самым концом. Сказала — отцу отдашь, когда… — Варя запнулась, — «когда начнётся». Я тогда не поняла. Я думала, она про деньги какие-нибудь. А сейчас вот вспомнила.

Свёрток был лёгкий. Внутри — тетрадь. Обычная, в клеёнчатой обложке, углы стёрты. Аннушкин почерк я узнал бы из тысячи — круглый, старательный, с наклоном влево: она была левша и всю жизнь этого стеснялась.

Я открыл наугад, посередине.

«…опять снилось серое место. Матвею не говорю — засмеёт или, хуже, встревожится. В сером кто-то есть, я его не вижу, но он там. Он не злой. Он — как часовой, который очень давно стоит на посту и очень устал. Сегодня он в первый раз повернулся в мою сторону. Я испугалась и проснулась. Если это то, о чём бабушка рассказывала, то оно передаётся через кровь и просыпается через поколение. Значит, не я. Значит — Матвей, если его разбудят, или кто-то из детей. Господи, только не дети…»

Я стоял с тетрадью в руках, и в ушах у меня шумело.

Серое место. Часовой, который устал. Через кровь, через поколение.

Аннушка знала. Моя Аннушка — которая штопала мне кители и ругала за табак, которая в жизни ни словом не обмолвилась ни про какое серое, — она видела ту же мглу. И того же. И бабушка её что-то рассказывала — её бабушка, стало быть, тоже…

Выходит, не меня одного тут разбудили. Выходит, это тянется через Аннушкин род — а дети мои, все трое, этой крови наполовину.

— Пап? — Варя смотрела встревоженно. — Что там?

— Мамины записи. — Я завернул тетрадь и убрал во внутренний карман — туда, где уже лежали пуговица и жетон. Тесно становилось в кармане. — Прочту — расскажу. Не всё сразу, дочка. Грузим вещи.

* * *

Паром на остров уходил в четыре. Мы стояли на пристани всей оравой: чемоданы, узлы, Алёнкина герань в горшке, замотанная в платок, как больной зуб. Варя куталась в шинель — мою, старую, — и с непривычки вздрагивала от каждого гудка. Волохова считала места и командовала погрузкой так, что грузчики строились.

На пароме Митька разыскал меня на корме. Встал рядом, помолчал по-нашему, по-сокольцевски, потом спросил:

— Бать. А я?

— Что — ты?

— Ну… Варька вон — молнии. Ты — вообще непонятно что, но громкое. А я? У меня тоже будет?

Я посмотрел на него. Двенадцать лет. Уши торчат, фингал сошёл, глаза — Аннушкины, серые. Он спрашивал спокойно, без зависти, — по-хозяйски спрашивал, как спрашивают про наследство: что мне с этого причитается и когда вступать.

— Не знаю, — сказал я честно. — Может, будет. Может, нет. Скажу тебе одно: этой ночью, пока Варьку ломало, кто в доме командовал? Ты. Телеграмму — ты. Алёнку удержал — ты. Лекаря не позвал, сообразил — ты. Это, брат, тоже дар, и пореже молний встречается. Молниям твою сестру теперь научат за год. А тому, что ты этой ночью делал, некоторых по двадцать лет учат — и без толку.

Митька засопел и стал смотреть на воду. Уши у него горели. Доволен был — страсть.

— Но молнии — это всё равно лучше, — сказал он наконец, честности ради.

— Спорить не буду, — вздохнул я. — Эффектнее — это точно.

=======

На острове нас ждали. Прямо у пристани, у сходней — весь мой десяток, все четверо, в парадном, выстроились в шеренгу. Гриша при виде Вари незаметно поправил воротник и стал на полголовы выше.

— Это ещё что за почётный караул? — спросил я.

— Встречаем пополнение! — гаркнул Гриша. — Ясли принимают новеньких!

Алёнка, увидев его, немедленно сообщила:

— А у меня герань. А вы правда из огня стреляете? А покажете?

— Кадет Кречет, — сказал я, — покажет. На полигоне. По расписанию.

И мы пошли вверх, к академии, — все вместе, гурьбой, с узлами и геранью, и я на минуту, на одну короткую минуту, позволил себе поверить, что всё наладилось. Что дальше — устроим Варю, разберу тетрадь, потихоньку, по листику…

У ворот академии стоял экипаж.

Не казённая коляска — экипаж: чёрный, лаковый, четвёркой, с гербом на дверце. Герб я знал. Его пол-империи знало: серебряный кречет на лазурном поле.

=======

Ланские.

У экипажа, спиной к нам, стоял человек в дорожном плаще — высокий, седой, прямой, как палаш. Он обернулся на наши шаги. Посмотрел — не на меня. Сквозь меня. Так смотрят люди, которым докладывали, и докладывали подробно.

— Сокольцев Матвей Петрович, — сказал он. Не спросил — сверился. — Князь Ланской. Нам с вами надо поговорить о моём сыне. И о том, — он сделал паузу и перевёл взгляд на Варю, на детей, на всю мою орду с узлами, — что вы такое.

Глава