Операция «Зеркало» - Дмитрий Штиль Страница 21

моей информационной матрицы из 2011 года в другое тело не мог пройти бесследно. Постоянный аналитический форсаж и оперативное напряжение требовали биохимических ресурсов. Я тащил эту скрытую паранойю в дом. Лена считывала угрозу инстинктивно. Жизнь рядом с мной повлияла ее нервную систему. Ее гормональный сбой пробил плацентарный барьер. Сын принял удар на себя.

Ребенок на нейронном уровне принял на себя часть моей оперативной нагрузки. Система, чью историю я взломал, взяла свою плату, ударив рикошетом по самому незащищенному звену.

— Лечение? — мой голос прозвучал сухо, без единой эмоциональной ноты.

Профессор вздохнул, придвинул к себе бланк рецепта с гербом клиники и взял перьевую ручку.

— Назначим курсовой прием фенобарбитала в микродозах. Плюс сульфат магния внутримышечно для снятия мышечного тонуса. Это обеспечит торможение центральной нервной системы, купирует судорожную готовность. Ребенок будет спать и восстанавливаться.

— И остановится в развитии, — я смотрел прямо в лицо врача, не отводя взгляда.

Ручка врача замерла над бумагой. Он смерил меня недовольным взглядом номенклатурного светила, не привыкшего к пререканиям со стороны родственников пациентов.

— Товарищ, я понимаю ваше эмоциональное состояние. Но я доктор медицинских наук, а вы, при всем уважении к вашему ведомству, дилетант. Это официально утвержденный Минздравом протокол для терапии подобных патологий.

— Фенобарбитал — это прошлый век. Я прекрасно знаю, что уже существует химия нового поколения.

Профессор замер. Несколько секунд он смотрел на меня, заново оценивая уровень моей осведомленности.

Затем он перевел взгляд на мою жену.

— Елена Сергеевна, — голос врача стал мягче. — Подождите в коридоре, пожалуйста. Нам с вашим супругом необходимо обсудить ряд специфических медицинских вопросов.

Лена посмотрела на меня пустым взглядом, молча поднялась и вышла, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дверь.

Оставшись со мной один на один, профессор снял очки, достал из кармана халата платок и тщательно протер линзы. Вся его академическая спесь исчезла.

— Виктор, — тихо и совершенно иначе произнес он. — Не знаю, по какой линии вы получаете информацию, но вы правы. Поэтому я скажу вам правду. Не для медицинской карты и не для протокола. Фенобарбитал — это действительно прошлый век. Грубый инструмент. Но у меня нет ничего другого.

Он указал рукой на энцефалограмму.

— Ребенку нужна сложная, таргетная нейрофармакология, способная купировать такие очаги без ущерба для когнитивного развития — сейчас она проходит финальные стадии клинических испытаний в США и клиниках Западной Германии. Американские лаборатории шагнули далеко вперед в исследовании электрической активности мозга.

Профессор надел очки и сцепил руки в замок.

— С таким нетипичным диагнозом вашему сыну нужна сложная диагностика в динамике и западная фармакология. У нас в Союзе этого нет. Мы отстали в этой узкой сфере на десять лет. Более того, в связи с последними технологическими санкциями и охлаждением отношений, прямые закупки оборудования и новых препаратов по линии сложной неврологии заморожены. Я могу выписать вам рецепт на фенобарбитал. Но я не могу выписать вам чудо. Современных вальпроатов вы не отоварите ни в одной спецполиклинике Четвертого управления Минздрава, включая кремлевскую. Их просто физически не ввозят в страну. Я как врач глубоко сожалею, но это объективная реальность.

Я стоял посреди кабинета, чувствуя, как холод поднимается от пола, сковывая мышцы. Диагноз был окончательно поставлен, и он не касался моего ребенка. Это был диагноз государственной системе.

Я молча кивнул профессору, взял со стола бумажную ленту ЭЭГ, аккуратно свернул ее и вышел в коридор. Лена сидела на кушетке у стены, подняв на меня потухший, вопросительный взгляд. Я подошел, обнял ее за плечи.

В моем сознании с ясностью сформировалась одна мысль. Я переписывал государственные экономические планы. Я обладал знаниями, позволяющими ломать сложнейшие многоходовки резидентуры ЦРУ, спасая огромную, великую империю от геополитического краха. Я был самым эффективным защитником этого государства.

Но это самое государство, с его ракетами, танками и КГБ, было технически, системно не способно спасти моего собственного сына. Этот парадокс был жесток. Я защищал систему, которая не могла защитить мою семью.

Глава 9

«Дефицит»

Зал искусства Древнего Востока Музея имени Пушкина подавлял монументальной тяжестью. Огромные крылатые ассирийские быки шеду, высеченные из темного камня, бесстрастно смотрели поверх голов редких посетителей.

Ричард Болтон стоял у витрины с клинописными табличками. Валерий Фомин появился ровно в назначенное время. Сегодня его моторика отличалась от нервного напряжения первой встречи. Советский философ двигался упруго, почти стремительно. Его плечи были расправлены, а за стеклами очков читалась уверенность человека, осознавшего свою миссию.

Он поравнялся с Болтоном, сделал вид, что рассматривает барельеф, и заговорил первым.

— Знаете, Ричард, Гегель был прав, рассуждая о духе истории, — голос Фомина звучал ровно, с легким оттенком фатализма. — Когда человек делает осознанный выбор и встает на путь истины, сама историческая необходимость начинает идти ему навстречу.

— Добрый день, Валерий, — Болтон сохранял нейтральную, мягкую интонацию «Духовника». — Историческая необходимость проявила себя в конкретных событиях?

— Более чем. Сегодня утром меня официально включили в состав закрытой межинститутской рабочей группы Академии наук. Наш профиль — глубокий экономический анализ уральского промышленного кластера. Мы получили прямой доступ к специальным сводкам Госплана и региональной статистике.

Фомин сделал короткую паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Понимаете, что это значит? Партийная номенклатура готовит масштабный маневр на Урале. И теперь я буду видеть их цифры. Реальную фондоемкость, скрытый дефицит, логистические разрывы. Я увижу все изнутри…

Внутри американского резидента сработал аналитический триггер. Ситуация была нестандартной. Кабинетный философ, специалист по социальной этике, внезапно получает доступ к экономическим данным регионального масштаба ровно через несколько дней после контакта.

Вероятность оперативной игры Второго главного управления КГБ была высока. Болтону требовалась немедленная проверка источника.

— … препарирую их неэффективность, — продолжал Фомин, слегка жестикулируя. — И покажу вам истинную изнанку этой рассыпающейся…

Болтон сделал полшага навстречу, нарушая личные границы философа. Одновременно его правая рука извлекла из кармана пиджака серебряные карманные часы.

Большой палец резидента нажал на фиксатор. Раздался резкий, сухой металлический щелчок.

Этот звук, усиленный акустикой каменного зала, заставил Фомина инстинктивно прервать фразу и опустить взгляд на предмет в руке дипломата. В ту же секунду Болтон повернул корпус часов так, чтобы холодный луч музейного освещения отразился от идеально отполированной внутренней поверхности серебряной крышки прямо в глаза философу.

— Рассыпающейся системы, Валерий. Вы совершенно правы, — голос Болтона изменился.

Он понизил тембр на октаву, перейдя на глухой, вибрирующий баритон. Ритм его речи синхронизировался с частотой