Для тебя бессмертный IV - Сим Симович Страница 2

Дыхание выравнивается, вырываясь изо рта густыми облаками пара. Взгляд равнодушно скользит по корчащемуся на земле слепцу. Ничего личного. Просто профилактика субординации.

Тем временем глубокая рубленая рана на плече начинает вести себя неестественно. Края рассеченной плоти подрагивают. Прямо на глазах сотен парализованных ужасом свидетелей мышечные волокна начинают тянуться друг к другу, сплетаясь в кровавую паутину. Кожа с тихим чавканьем стягивается, запечатывая разрез. Секунда — и на месте смертельного удара остается лишь тусклый багровый рубец, который стремительно бледнеет на холоде.

В толпе кто-то начинает скулить. Тонко, жалобно, по-собачьи.

Первый ряд сектантов рушится на колени, с размаху впечатывая лбы в промерзшую землю и острые камни. За ними, как подкошенные, падают остальные. Глухой стук сотен голов об лед разносится по капищу. Никто не смеет поднять глаз. Никто не смеет произнести ни звука. Свежий морозный ветер приносит отчетливую вонь дерьма — кто-то из послушников не справился со сфинктерами от первобытного ужаса.

Босые ноги неспешно ступают прямо по кровавому следу, оставленному поверженной стражей.

— Вы ждали спасителя? — язвительный, хлесткий голос разносится над капищем, легко перекрывая шум океана. — Вы просили милосердия и благодати? Какая жалость. Небеса пусты. Там только пепел.

Сплюнув сгусток горькой слюны на заиндевевший камень, взгляд холодных голубых глаз тяжело проходится по скорченным спинам.

— Поднимайтесь, ублюдки. Молитвы отменяются. У нас много работы.

Толпа замирает. Никто не шевелится, распластавшись по обледенелой земле. Холодный исландский ветер продолжает монотонно выстуживать голую плоть, напоминая о банальной физиологии. Регенерация регенерацией, но стоять голышом на пронизывающем морозе — сомнительное удовольствие.

— Шкуру, — коротко, как удар кнута. И следом, уже тише: — И пожрать.

Из сбившейся в кучу серой биомассы выныривает тощая фигура. Молодой послушник, бледный до синевы, с трясущимися руками и абсолютно безумным обожанием во взгляде. Вцепившись в снятую с собственных плеч тяжелую, пропахшую псиной, застарелым потом и дымом волчью шкуру, фанатик подползает на коленях, оставляя на снегу кровавый след от содранных о базальт ног.

Грубый мех с глухим шелестом ложится на широкие плечи, принося долгожданное, пусть и вонючее, тепло. Жесткий воротник привычно царапает подбородок.

Послушник, не смея поднять глаз, судорожно шарит за пазухой. Вытягивает рог, окованный потемневшим от времени серебром, и ломоть вяленого мяса, небрежно завернутый в грязную тряпицу. Подношение возносится над головой на вытянутых, мелко дрожащих руках.

Пальцы перехватывают рог. Короткий глоток. Горло мгновенно обжигает кислая, отдающая закисшим уксусом дрянь, которую местные по какому-то нелепому недоразумению называют вином. Желудок недовольно сжимается, но без протеста принимает топливо. Кусок мяса оказывается жестким, как подметочная кожа, требуя агрессивных усилий челюстей. Вкус соли и застарелого костра быстро перебивает трупную вонь капища, осевшую на языке.

— Как зовут? — холодный взгляд сверху вниз буравит вшивую макушку послушника.

Тот вздрагивает, словно от удара хлыстом, и начинает торопливо бормотать прямо в ледяную крошку:

— Брат Торстейн, о Лучезарный… Твой покорный раб и пустой сосуд для…

Глухой стук костяшек по серебряной оковке рога обрывает словесный понос.

— Забудь эти слова, Торстейн. «Лучезарный», «аватар», «божество» — оставьте это высокопарное дерьмо для дешевых шлюх в тавернах. Отныне я для вас — Капитан. А вы все — моя команда. Или корм для рыб. Выбор за вами.

Торстейн сглатывает так громко, что звук отчетливо слышен сквозь завывания ветра. Медленно, преодолевая вбитый намертво страх, поднимает глаза, полные осколков сломанных догматов.

— Но… ритуалы… Утренняя месса во славу Твоей вечной жизни…

Губы кривит злая, хищная ухмылка.

— Моя вечная жизнь не нуждается в ваших завываниях. От ваших песнопений у меня болит голова, а от благовоний тянет блевать.

Тяжелый шаг к самому краю каменного помоста. Факелы в руках застывших стражников плюются искрами, выхватывая из мрака сотни вжавшихся в грязь тел. Голос набирает силу, разлетаясь над побережьем звоном бьющегося стекла, врезаясь в каждое ухо.

— Слушать внимательно! Правила меняются здесь и сейчас. Любой, кто будет пойман за молитвой в рабочее время — лишится кисти правой руки. Любой, кто потратит медь на свечи, а не на гвозди — пойдет кормить крабов. Мы здесь не для того, чтобы замаливать грехи сгорающего мира. Мы здесь, чтобы выпотрошить его остатки.

Последний кусок жесткого мяса проглочен. Пустой рог небрежным броском отправляется прямо в толпу, глухо ударившись о чью-то съежившуюся спину.

— Торстейн, поздравляю с повышением. Теперь ты — мой первый помощник в этом дурдоме. Твоя задача: поднять стадо с колен, выдать каждому топор, пилу или молот. И чтобы к рассвету здесь пахло не ладаном, а смолой и свежей стружкой. Кто откажется работать — повесить вон на тех красивых каменных арках. Вопросы есть?

Новоиспеченный помощник, всё еще стоя на четвереньках, судорожно кивает, пытаясь совместить в трещащей по швам картине мира образ священного идола и манеры портового бандита.

— Н-нет, Капитан. Всё исполним. Но… как же благословение? В дорогу… на новый путь…

Тяжелый вздох заставляет грудную клетку угрожающе расшириться под волчьей шкурой. Присесть на корточки, оказавшись лицом к лицу с трясущимся фанатиком. Взгляд двух осколков льда прошивает насквозь, вымораживая остатки воли.

— Мое благословение в том, Торстейн, что вы все до сих пор дышите. Не разочаруй меня, иначе я заберу его обратно.

Выпрямиться в полный рост, плотнее запахивая полы чужой шкуры. Ветер с океана приносит резкий, бодрящий запах соли и грядущей бури. С теологией на сегодня покончено. Пора спуститься с алтаря, осмотреть наследство и понять, из какого именно дерьма придется строить флот.

Тяжелые босые ступни с хрустом ломают ледяную корку, покрывшую базальтовые ступени. Спуск с алтаря дается легко — заново сшитые мышцы гудят от переизбытка мрачной энергии, требуя действия. Холодный ветер с океана остервенело рвет грубый мех волчьей шкуры, норовя пробраться до самых костей, но мороз лишь выветривает из легких остатки трупной вони и проясняет мысли.

Взгляд методично, словно оценивая скот на невольничьем рынке, ощупывает раскинувшееся вокруг «божественное» наследство. Капище возвышается над убогим, вросшим в промерзшую землю поселением. Десятки землянок, кривые срубы из почерневшего плавника, жалкие навесы из рваных парусов — архитектура