Через океан - Игорь Алмазов Страница 2

Я переставлял трубку и слушал долго, и наконец нашёл. Внизу слева, у самого основания, шли влажные хрипы. Немного, но шли.

— Хлебнул, — сказал я вслух.

И кое-что понял. Я четверть часа грел ему середину и считал пульс, потому что готовился к остыванию. А остыть за двадцать пять минут до беспамятства он не мог, вода была не ледяная. Стало быть, беспамятство у него не от холода. Он захлебнулся, и захлебнулся сразу, на первом вдохе.

— И что теперь? — спросил Скородумов.

— А теперь мы его сутки не оставляем одного.

Я сел и стал распоряжаться. Положить его полусидя, не плашмя. Слушать всякий час. Ежели начнётся жар или он станет задыхаться, будить меня немедля, хоть в четвёртом часу. И заставлять его откашливаться, как только придёт в себя, потому что то, что он вдохнул, надо вывести.

— Владимир Гаврилович, первые четыре часа я сам.

— Дык вы двое суток на ногах.

— Первые четыре часа я сам.

* * *

Он пришёл в себя часа через полтора. Сперва застонал, потом задвигался, и я его придержал.

— Семён. Лежи.

Он открыл глаза, и были они мутные.

— Вашбродь…

— Молчи. Сперва пей.

Я дал ему тёплого питья с солью и патокой. Он, давясь, выпил полкружки и после этого стал приходить в себя быстрее. Через четверть часа он уже понимал, где он. И заплакал.

Мужики в этом веке плачут редко, а матросы и вовсе почти никогда. Так что я сидел молча и дал ему проплакаться, потому что перебивать такое нельзя.

Потом он затих.

— Вашбродь.

— Здесь я.

— Оно за мной пришло.

Ну вот.

— Семён, слушай меня. Ты как в воду попал? Отвечай. Мне это нужно знать по делу.

Он помолчал.

— Дык я плохо помню, — сказал он наконец. — Я на бак шёл. По палубе.

— Зачем?

— Сменяться. У меня вахта с полуночи, а я вышел загодя.

— Дальше.

Дроздов помолчал.

— А дальше провал. Только и помню, что оступился.

— Где оступился?

— У фок-мачты. Там мокро было, нас третьего дня водой окатило, и оно не просохло.

— И что?

— И поехал, — сказал он. — Ногу вбок повело, я за что-то хотел ухватиться, а там ничего. И через фальшборт.

Я слушал и складывал. Картина у меня сложилась сразу, и вышла она куда проще, чем он думал.

Палуба мокрая после того, как её окатило. Ночь, качка, шлюп идёт под парусами и валится с борта на борт. Человек идёт на смену, торопится и не держится за леер, потому что за леер держатся только новички, а он уже полтора месяца в море. И поехал.

Так на кораблях гибнут каждый год, и гибнут десятками, и мистики тут нет никакой. И всё-таки я спросил ещё раз:

— Семён. Ты один шёл?

— Дык один.

— А на палубе кто был?

Он подумал.

— Не приметил, вашбродь. Темно.

Я записал себе это и не сказал ничего. Мокрое место у фок-мачты я поглядел наутро, и было оно точно там, где он сказал, и мокрым быть могло по чистой правде. А только на этом корабле есть один ящик, обитый медью, и есть один человек, который его видел, и человек этот нынче ночью едва не ушёл под воду. Совпадение для мужика есть доказательство. А для меня оно покамест только совпадение, и я его положил в тетрадь и придавил.

Было ещё одно.

— Семён. А отчего ты за леер не держался? Ты шёл и о чём думал?

Он опустил голову.

— Дык об этом и думал, — сказал он тихо.

— О чём?

— О ней.

Он рассказал, и рассказывал сбивчиво, и я его не перебивал. Оказалось вот что: три месяца этот мальчишка носит в себе то, что ему нагадала старуха у ручья, и молчит, потому что я ему велел и потому что он боится насмешек. И всё это время оно с ним.

— Днём ничего, — говорил Дроздов. — Днём работаешь и не думаешь. А ночью, вашбродь, как выйдешь на палубу, и кругом вода, и темно…

Он замолчал.

— И что?

— И я иду и думаю: «Вот сейчас».

Понял я это только сейчас, а понять должен был давно. Я в июле объяснил ему, что старуха читает людей и продаёт свои догадки за судьбу. Я в августе, при выходе, велел ему не думать про неё и отвернуться от берега. В шторм я отчитал его и заставил идти к помпам.

И всякий раз я это гасил. А оно не гасло. Оно уходило внутрь и там сидело, и мальчишка три месяца ходил по палубе и ждал. От этого ожидания он и стал рассеян.

Дело было не в том, что он не держался за леер. Он вообще перестал глядеть под ноги, потому что смотрел не туда.

— Семён.

— Что?

— Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты её выслушай до конца. Ты нынче упал не оттого, что море за тобой пришло. Ты упал оттого, что три месяца об этом думал.

Он поглядел на меня.

— Дык…

— Погоди. — Я поднял руку. — Я тебе не про суеверие говорю. Я тебе про твою голову говорю, и говорю как лекарь: человек, который чего-нибудь всё время ждёт, перестаёт видеть остальное. Он идёт по палубе и глядит на воду, а не под ноги. Он не держится за леер, потому что руки заняты мыслью. Ты у меня четвёртый такой. Я в прошлой службе видел людей, которые боялись упасть с высоты, и они падали чаще прочих. И не оттого, что судьба, а оттого, что боялись.

— Как это?

— А так. Обыкновенный человек лезет и думает про верёвку. А тот, кто боится, лезет и думает про то, как он сорвётся. И оттого рука у него делает не то. Твоя бабка тебе ничего не сделала. Она сказала слова, а слова эти три месяца сидели у тебя в голове и делали за неё всю работу. Понимаешь, что это значит?

— Не понимаю.

— А то, что она тебя не заклинала. Она тебя расшатала. — Я поглядел ему в