Чужая траектория - Андрей Северцев Страница 2

Он сел обратно на кровать.

Был июль пятьдесят седьмого; до запуска Спутника оставалось три месяца без двух недель. Королёв жив, ему пятьдесят. Черток сидит на втором этаже главного корпуса ОКБ-1, ему сорок пять, и он только-только стал замом. Пятый полигон ещё не получил того имени, которое потом узнает весь мир. А дальше — всё, чего пока не случилось: через месяц с небольшим уйдёт первая удачная семёрка, осенью — Спутник, к ноябрю — Лайка.

Мысли шли одна за другой ровным строем, как всегда, когда надо было что-то восстановить по памяти. Он знал это всё до последней даты — не потому, что был историком, а потому, что прочёл Чертока, прочёл Раушенбаха, прочёл всех, кто оставил мемуары. Он помнил, как пятнадцатого мая отвалился боковой блок. Как двенадцатого июля на тридцать третьей секунде семёрка потеряла устойчивость из-за короткого замыкания в цепях канала вращения.

Двенадцатого июля. Пять дней назад.

Он поднял глаза на стол — на ту самую раскрытую тетрадь.

Подошёл, склонился над страницей. На верхнем листе аккуратным инженерным почерком, с характерным лёгким наклоном вправо, было выведено: «Проверка цепей управления канала вращения. Замеры сопротивления изоляции. Изд. 8К71. Июль 1957». Дальше шли столбцы цифр, по полям тянулись карандашные пометки. Одна из них, подчёркнутая дважды, сразу остановила взгляд: «проверить узел № 4 — возможен пробой на корпус».

Он стоял над тетрадью и забыл дышать. Это был тот самый узел. Тот самый пробой, о котором он знал по материалам, рассекреченным через много лет.

Он медленно опустился на стул.

— Ты знал, — тихо выговорил он, обращаясь не к человеку, сидевшему на этом стуле прежде, а к кому-то, кого в комнате не было. — Ты уже почти знал.

Ему стало холодно, хотя в комнате было тепло.

Он выдвинул верхний ящик тумбочки. Там лежал паспорт в темно-зеленой обложке с гербом. Он раскрыл. С фотографии на него смотрел молодой человек с узким лицом, прямым носом и очень внимательным серым взглядом. Тёмно-русые волосы зачёсаны назад на ровный пробор. Лицо было ему незнакомо, но глаза показались своими — не потому, что он узнавал этого человека, а потому, что через эти глаза он теперь смотрел на мир.

«Ефремов Аркадий Николаевич. Год рождения: тысяча девятьсот тридцать третий. Место рождения: г. Кострома».

Он закрыл паспорт, положил его на место и выдвинул нижний ящик. Там лежала пачка писем, перевязанная серой тесьмой. Конверты простые, советские, марка за сорок копеек. На верхнем круглым школьным почерком было выведено: «Аркаше от мамы».

Он подержал пачку в руках. Распутывать тесьму не стал, развязал только самое верхнее письмо, которое лежало отдельно, на тумбочке, — должно быть, свежее, ещё не убранное к остальным. Внутри оказались четыре страницы, исписанные тем же круглым почерком.

«Аркашенька, здравствуй, родной мой».

Он читал медленно. Мать писала про отца: нога опять болит, особенно к дождю, но на работу ходит, куда ему деваться. Писала про Лялю — поступила в медучилище, ходит гордая, как генерал, так что на улице с ней уже здороваются все девчонки. Писала про соседку тётю Нюру: сделали операцию, слава богу, обошлось. Писала про жару, про отцветшую сирень, про то, что к зиме ждут его домой, а если у него никак не выходит, то пусть хоть Светку привезёт, а то давно не видали.

В конце: «Береги себя. Одевайся по погоде, Аркаша. Целую. Мама».

Он сложил письмо, убрал его в конверт и положил конверт на тумбочку. Закрыл глаза. Темнота не помогла — наоборот, всё стало ещё явственнее. Его настоящие родители давно умерли: отец семь лет назад, мать одиннадцать. С этой пустотой он успел свыкнуться, как свыкаются с вещами, которые уже нельзя ни исправить, ни вернуть. Но здесь, в этом июльском утре пятьдесят седьмого года, вдруг снова существовала мать — живая, с круглым почерком, с больной ногой отца, с Лялей, которая поступила. И главное, она ждала письма. От Аркаши, не от него, — но ждала-то она.

Он сжал пальцами виски, надавил сильно, коротко, и отпустил.

Разбираться придётся. Не сразу, не чудом, но всё равно.

Он посмотрел на настенные часы: круглый потемневший деревянный корпус, выцветший циферблат, медленный маятник. Восемь тридцать пять. Где-то в голове щёлкнул инженерный сигнал, резкий: рабочий день в ОКБ-1 начинался в девять. У него было полчаса.

* * *

Стук в дверь был особенный — три коротких, один длинный, как будто кто-то машинально отбивал морзянку.

— Аркаш, ты что, проспал? — голос из-за двери был молодой, звучный, чуть окающий. — Черток сегодня в девять собирает, если опоздаем, то он нас вздрючит!

Он замер на стуле. Значит, всё это было не бредом, не сном и не посмертной путаницей. Черток был здесь.

Надо было ответить и при этом не выдать себя, и ещё важнее — понять, как зовут человека за дверью. Аркадий уже открыл рот, собираясь на ходу придумать что-нибудь правдоподобное, но дверь распахнулась прежде, чем он успел произнести хоть слово: стучавший ждать не стал.

На пороге стоял плотный русоволосый парень с круглым добрым лицом и мокрыми после умывания волосами. Пиджак расстёгнут, в одной руке галстук, под мышкой эмалированная кружка. Увидев Аркадия, сидящего посреди комнаты в исподнем, парень нахмурился.

— Ты чего? Заболел? Бледный какой.

— Не выспался.

Ответ вырвался сам собой — спокойно, без запинки, без лишнего слова. И это удивило его не меньше, чем всё остальное: чужой, молодой голос прозвучал так естественно, будто отвечал не он.

Парень облегчённо хмыкнул.

— А я уж подумал. Ты мне только не свались сегодня, я с твоим ночным вчерашним сидением ещё не разобрался. Одевайся давай, я на кухне чайник ставлю. Галстук умеешь сам? — последнее он бросил уже с улыбкой, явно не дожидаясь ответа. — Пять минут, Аркаш, пять минут, я серьёзно.

Дверь захлопнулась. Аркадий не сразу двинулся с места: постоял ещё немного, медленно переводя дыхание и стараясь привести мысли в порядок. Выходило, что с соседом они в приятельских отношениях. Имени его он пока не знал, но, значит, должен был вспомнить по ходу дела.

Он подошёл к шкафу и открыл