Отморозок 9 - Андрей Владимирович Поповский Страница 2

Гаррисон несколько секунд пристально смотрел на Келли, потом медленно кивнул.

— Понял. Ты, как всегда, защищаешь своих. Это похвально. Но твоя защита не вернула нам русского. — Он поднялся, одернул пиджак. — Доклад приму к сведению. Операцию считаю проваленной. Ты свободен, Томас.

Келли тоже встал, не прощаясь, направился к двери. У порога обернулся:

— Мы его найдем, Пол. Рано или поздно. Если Юрий попробует воспользоваться документами, полученными от Купера, он сразу попадется.

— Будем надеяться, что он ими воспользуется. А ты ищи, — бросил Гаррисон ему в спину. — Только ищи быстрее, чем он находит новых друзей. И заметь. Если мужчина, который ограбил склад электроники, предъявил там фальшивые документы, значит, Габриэль Мендоса мог снабдить ими и Юрия. При условии, что они действительно знакомы…

Дверь закрылась. Сенатор остался один, глядя на свой наполовину пустой стакан. В комнате пахло, сигарным дымом, дорогим алкоголем и горечью поражения.

* * *

Мексика. Предгорья западной Сьерра-Мадре, к востоку от Кульякана. Сквозь неплотно прикрытые толстые деревянные ставни пробиваются первые лучи солнца. Они разрезают полумрак комнаты широкими золотыми полосами, в которых, словно танцуя, медленно кружатся в вальсе легкие пылинки. Где-то далеко, за стеной, слышен перезвон колокольчика — наверное, бродит коза или овца, общипывая молоденькие листья на деревцах растущих поблизости. И тишина. Непривычная после Лос-Анджелеса. Тишина, которую нарушает только мерное дыхание спящей рядом девушки и колокольчик снаружи.

Открываю глаза и какое-то время просто смотрю в потолок. Бревенчатый, с грубо отесанными балками. В комнате пахнет деревом, сухими травами, свисающими пучками с потолка, и едва уловимым запахом Паулины. Ее теплой кожи, дешевого шампуня и еще чего-то, чему нет названия, но что я уже научился узнавать.

Осторожно поворачиваю голову. Паулина крепко спит, положив голову мне на плечо. Ее роскошные длинные темные волосы, в беспорядке разметались по подушке, и мягко касаются моего лица. Полные губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и спокойное. Ресницы длинные-длинные, чуть подрагивают — наверное, снится что-то. Девушка выглядит такой беззащитной, что я невольно задерживаю дыхание, боясь случайно ее разбудить.

Две недели. Всего две недели назад мы с ней мчались вперед, к медленно поднимающемуся над пустыней солнцу, а сзади горел и чадил клубами густого черного дыма спешно покинутый нами трейлерный парк. А сейчас, я лежу в постели с девушкой, которая тогда мужественно вела машину сквозь темноту и, закусив до крови губу, тихо всхлипывая, глотала бежавшие по лицу слезы.

Как же все перевернулось…

Осторожно, стараясь не шевелиться, я перебираю в памяти события последних недель.

То раннее утро. Узкая заросшая грунтовка, как змея, петляющая между холмами. Паулина угрюмо молчит, намертво вцепившись в руль побелевшими пальцами. Сзади полыхает зарево, и иногда доносятся приглушенные хлопки. Молчу тоже. А что тут скажешь? Ее брат, прикрывая наш отход, остался там в горящем парке. Я не знаю, выжил ли Габриэль, и она не знает. Но мы оба понимаем: если он и жив, то ему сейчас точно не до нас.

Часа через два Паулина свернула на какую-то совсем незаметную тропу, потом еще на одну. Я потерял счет времени и направления. Помню только, что она остановилась у покосившегося сарая на краю пустыни, загнала пикап внутрь.

— Ждем то темноты. Дальше пойдем пешком. Тут недалеко, — сказала она тогда впервые за несколько часов. Голос был хриплый, чужой. — Две мили до границы и от нее, примерно столько же.

Молча киваю. Нога еще ныла, но я мог идти. Мы просидели до того как начало темнеть, почти не разговаривая. Паулина была все так же угрюма. А я не лез к ней с утешениями.

Переход был коротким, но запомнился надолго. Сухое русло, колючие кусты, яркие звезды над головой и Паулина впереди, уверенно ведущая меня, как заправский контрабандист. Я ковылял сзади, прихрамывая на раненную ногу, но держался. А Паулина была выше всяких похвал.

Она знала здесь каждый камень. На той стороне в старом сарае нас ждал еще один автомобиль — потрепанный пикап с грязными коробами для овощей в кузове. И снова дорога. Долгая, ухабистая, пыльная, идущая через какие-то нищие поселки с бегущими за пикапом чумазыми детьми, через блокпосты, где Паулина уверенно кивала полицейским, останавливающим нашу машину. Все переговоры вела она сама и нас везде пропускали. Дальше, мы долго виляли по горным серпантинам, от которых меня к концу пути уже начало подташнивать.

Мы почти не разговаривали. Я понимал: ей нужно пережить это самой. Переболеть и перестрадать. Молчание было лучшим лекарством.

Домик появился внезапно. Среди серых скал и чахлых сосен — приземистое строение из камня и дерева, с покосившимся крыльцом и маленькими окошками. Старое ранчо, каких здесь сотни. Затерянное в горах, куда даже дорога ведет едва заметная.

— Приехали, — тихо сказала Паулина, заглушив двигатель. Вдруг ее лицо дрогнуло, плечи опустились, и она уткнулась лбом в руль. Я слышал только прерывистое дыхание. Напряжение побега и долгой дороги, наконец отпустило ее.

Я вылез из машины, обошел, открыл дверцу. Молча взял за руку, помог выйти. Она стояла, глядя сквозь меня, и по щекам текли обильные слезы.

— Габриэль… — прошептала она. — Мой брат… он почти всегда всегда был рядом сколько я себя помню… Только когда его посадили в тюрьму, я была одна. но даже оттуда он все равно заботился обо мне.

Я не знал, что сказать. Да, и что тут скажешь… И тогда, я просто обнял ее. Крепко, как мог, не обращая внимание на тянущую боль в ноге и раненом боку. Паулина сначала замерла, а потом вдруг прижалась ко мне, отчаянно вцепилась в куртку и зарыдала — громко, навзрыд, как маленький ребенок. А я стоял и гладил ее по голове, чувствуя, как мелко дрожит ее горячее тело.

Мы простояли так, наверное, минут пять… Паулина еще всхлипывала, но слезы уже кончились. Она подняла голову, посмотрела на меня опухшими глазами а потом, встав на носочки, крепко прижалась всем телом и поцеловала. Сама. Не как раньше — играючи, провокационно, а по-настоящему. Я ответил. А потом мы, сам не понимаю как, оказались внутри, в этой маленькой комнате, и уже не могли остановиться. Это было не просто желание. Это была потребность — втиснуться, вжаться друг в друга покрепче и забыться, почувствовать живое тепло человеческого тела, доказать себе, что мы еще живы.

С тех пор, мы