Пробуждение - Роман Смирнов Страница 2

В Сирии было проще. Там была цель — выжить. Задача — выполнить приказ. Враг — понятный, видимый, в него можно стрелять. Всё просто, всё ясно.

А тут — что? Лежать, глотать таблетки, ждать комиссии. Потом — если повезёт — обратно в строй. Если не повезёт — на гражданку, инвалидность, пенсия, пустая квартира.

Тридцать восемь лет. Ни семьи, ни дома, ни смысла.

Отличная жизнь, Волков. Просто отличная.

Медсестра пришла в семь — молодая, светловолосая, с усталым лицом конца смены. Принесла таблетки в пластиковом стаканчике: белая, жёлтая, голубая. Красиво, как конфеты.

— Это новые, — сказала она. — Доктор Ашотян назначил. Снотворное сильное, так что сразу ложитесь.

— Угу.

— И капельницу поменяю. Последняя на сегодня.

Она возилась с капельницей, меняла пакет, проверяла катетер. Руки ловкие, привычные. Сколько таких, как он, прошло через эти руки? Сотни? Тысячи?

— Как вас зовут? — спросил Сергей.

Она удивлённо подняла глаза.

— Лена.

— Сергей.

— Я знаю. У вас на браслете написано.

Он посмотрел на пластиковый браслет на запястье. «Волков С. А., 1986 г.р., палата 12». Вся жизнь в одной строчке.

— Давно работаете?

— Пять лет.

— Нравится?

Она пожала плечами.

— Работа как работа. Кому-то надо делать.

— Это да.

Лена закончила с капельницей, выпрямилась.

— Таблетки выпейте сразу. Через полчаса начнёт действовать. И телефон лучше уберите, а то уснёте — упадёт.

— Спасибо.

— Не за что. Спокойной ночи.

Она ушла. Дверь закрылась — мягко, без хлопка. Сергей всё равно напрягся, но не дёрнулся. Прогресс.

Он посмотрел на таблетки. Белая, жёлтая, голубая. Проглотил все разом, запил водой из стакана. Вода была тёплая, невкусная.

Откинулся на подушку. Потолок. Трещины. Капельница — кап, кап, кап.

Через полчаса, сказала Лена. Ладно. Полчаса можно потерпеть.

Темнота пришла раньше — не через полчаса, через пятнадцать минут. Мягкая, обволакивающая, как тёплое одеяло. Сергей почувствовал, как тяжелеют веки, как расслабляются мышцы, как уходит боль из головы.

Хорошие таблетки. Надо будет сказать Ашотяну спасибо.

Мысли путались, расплывались. Потолок качался, трещины складывались в узоры — лица, буквы, карты. Сирия. Пальмира. Жёлтые холмы. Рыжая вспышка.

Нет. Не надо. Не сейчас.

Он попытался думать о чём-то другом. О чём? О матери. Нет, больно. О Димке. Нет, ещё больнее. О будущем. Какое будущее? Пустая квартира, пенсия, телевизор.

Ладно. Не думать. Просто спать.

Капельница отсчитывала секунды — кап, кап, кап. Или это сердце? Или дождь за окном? Всё смешалось, всё стало одним — звуки, мысли, темнота.

Сергей закрыл глаза.

Темнота стала полной.

Последняя мысль перед провалом была странной — не о Сирии, не о матери, не о боли. Он подумал о книге, которую читал в детстве. Что-то про машину времени, про человека, который уснул и проснулся в другой эпохе. Фантастика, ерунда, детские сказки.

Смешно.

Он уснул.

Пробуждение было странным.

Сначала — запах. Не больничный, не хлорка и лекарства. Другой. Табак. Старый, въевшийся в ткань, в дерево, в воздух. И ещё что-то — хвоя? Дым? Книжная пыль?

Потом — ощущения. Тело было тяжёлым, непривычным. Не больным — просто другим. Руки — толще, грубее. Грудь — шире. И что-то на лице, что-то мешало, щекотало верхнюю губу.

Потом — звуки. Тишина, но не больничная. Живая тишина — где-то тикают часы, где-то скрипит дерево, где-то далеко поёт птица.

Сергей открыл глаза.

Потолок был не белый. Деревянный, тёмный, с балками. Стены — не зелёные. Тоже дерево, панели, книжные полки. Окно — не серый январь. Солнце, яркое, весеннее, зелень за стеклом.

Он лежал не на больничной койке. Широкая кровать, тяжёлое одеяло, накрахмаленные простыни.

Сергей моргнул. Раз, другой. Картинка не изменилась.

Он поднял руку — посмотреть на браслет. Браслета не было. Рука была чужой — широкая ладонь, короткие пальцы, рыжеватые волоски. Не его рука.

Сердце ударило — гулко, тяжело. Раз. Другой. Третий.

Сергей сел на кровати. Голова закружилась, но не от боли — от чего-то другого. От неправильности. Всё было неправильным.

Комната была большой, незнакомой. Письменный стол, заваленный бумагами. Кресло, обитое кожей. Книжные шкафы до потолка. На стене — карта, огромная, во всю стену. СССР.

СССР?

Сергей встал. Ноги держали, но странно — тело было ниже, чем он привык, и тяжелее, и двигалось иначе. Он сделал шаг, другой. Подошёл к окну.

За окном был лес. Сосны, ели, берёзы. Весна, молодая листва. И — тишина. Никаких машин, никаких самолётов, ничего.

Он повернулся, ища зеркало. Нашёл — на стене, в тяжёлой раме, старинное, с потемневшей амальгамой.

Подошёл.

Посмотрел.

Из зеркала на него смотрел Сталин.

Глава 2

Пробуждение

Сергей отшатнулся от зеркала. Сердце колотилось так, что отдавало в уши. Это сон. Это бред. Это галлюцинация, побочка от таблеток, Ашотян перестарался с дозировкой.

Он ущипнул себя за руку — сильно, до боли. Больно. Очень больно. Но ничего не изменилось.

Он ударил кулаком по стене. Костяшки взорвались болью, на обоях осталась вмятина. Реально. Всё было реальным.

— Ладно, — сказал Сергей чужим голосом. — Ладно. Спокойно. Разберёмся.

Он огляделся. Комната — кабинет? спальня? — была большой, метров тридцать. Кровать, на которой он проснулся. Письменный стол, массивный, дубовый. Кресло. Диван у стены. Книжные шкафы — много, до потолка, забитые томами. Карта СССР на стене, огромная, с флажками и пометками. Окна — два, высокие, с тяжёлыми шторами, сейчас раздвинутыми.

На столе — бумаги, папки, стакан с карандашами. Пепельница, полная окурков. Телефон — старый, чёрный, с диском. Рядом — ещё один, красный.

Сергей подошёл к столу. Взял верхнюю бумагу. Машинописный текст, старая орфография — с ятями? нет, без ятей, но буквы странные, шрифт непривычный. Он вчитался:

«…Народный комиссариат внутренних дел СССР докладывает о ходе следствия по делу антисоветского троцкистско-зиновьевского центра…»

Дата внизу: 28 апреля 1936 года.

Тысяча девятьсот тридцать шестой.

Сергей положил бумагу. Руки — чужие, широкие руки — дрожали.

Он сел в кресло. Кресло скрипнуло, приняло тело — привычно, как будто это тело сидело здесь тысячу раз.

Думай, Волков. Думай.

Вариант