Блич: Целитель - Xiaochun Bai Страница 2

Может, душа — это не вещь внутри нас, а связь? Связь между нами и миром? То, чем мы любим, то, чем мы страдаем, то, чем мы творим. Она не локализована в мозге или в сердце. Она разлита повсюду, в пространстве между мной и тем, на что я смотрю, кого я люблю, что я создаю. Она — сама ткань этих отношений.

Тогда что происходит, когда мы теряем связь? Когда человек впадает в глубочайшую депрессию, в апатию, и говорит: «У меня нет души, я опустошен». Он чувствует, что связь с миром оборвалась. Краски потускнели, звуки стали плоскими, еда безвкусной. Мир не изменился, изменилось его восприятие. Ушла «душа» из процесса восприятия. Осталась одна голая механическая регистрация данных.

А любовь? Разве не в любви мы ощущаем душу — и свою, и чужую — наиболее остро? Когда ты любишь, ты чувствуешь, что видишь человека насквозь, дальше его тела, дальше его социальной маски. Ты видишь его суть. Ту самую, хрупкую, светящуюся изнутри сущность, которую и называешь душой. И кажется, что ваши души говорят друг с другом на своем, тайном языке. Ты готов отдать за этого человека все, пожертвовать собой. Ради чего? Ради другого набора биологических часов? Нет. Ради этой сущности. Ради того света, который ты в нем увидел.

Но опять же, наука скажет: это окситоцин, вазопрессин, дофамин. Набор химических реакций, призванных обеспечить продолжение рода и социальные связи. И все. И снова мы упираемся в стену. Что первично? Химия, которая создает иллюзию души? Или душа, которая использует химию для своего выражения в материальном мире?

Я думаю о детях. Ребенок, который только пришел в этот мир. В его глазах — вселенная. Он еще не знает слов, не знает правил, но он уже смотрит с удивлением, любопытством, в его взгляде есть мудрость, которой не научишься из книг. Откуда она? Если душа — это накопленный жизненный опыт, то у новорожденного его нет. Значит, она приходит откуда-то извне? Или она уже была, и просто вселилась в это новое тело? Идея реинкарнации… Она так же стара, как и само человечество. Может, мы приходим сюда с уже готовым багажом, с «опытом прошлых жизней», который хранится не в мозге, а в чем-то ином, в той самой душе?

Иногда встречаешь человека, и кажется, что знаешь его сто лет. Возникает ощущение невероятной близости, родства на каком-то глубинном уровне. Или, наоборот, видишь кого-то впервые, и возникает беспричинная, иррациональная антипатия, страх. Может, это души узнают друг друга? Помнят старые обиды или старую дружбу из жизней, которых наше сознание не помнит?

А сны? Этот странный театр, который разыгрывается в нашей голове по ночам. Где сюжеты абсурдны, а законы физики не работают. Где мы летаем, говорим с умершими, оказываемся в немыслимых ситуациях. Кто зритель в этом театре? Наше сознание спит. Кто же тогда наблюдает? Кто переживает эти приключения? Может, это и есть наша душа, свободная от оков тела и логики, путешествующая в иных мирах, или, что более прозаично, разбирающая завалы прошедшего дня? Но почему тогда сны иногда бывают вещими? Почему они могут подсказать решение проблемы, которую не удавалось решить наяву? Это голос подсознания? Или голос души, которая видит больше, чем ограниченное повседневное сознание?

Я смотрю на звездное небо. На эту бесконечную, холодную, безразличную пустоту, усыпанную мириадами огней. В масштабах вселенной я — ничто. Пылинка на пылинке. Мой жизненный путь — меньше мгновения. Зачем тогда все это? Зачем эта сложность, это сознание, эта способность чувствовать красоту и испытывать духовные муки, если все это бесследно исчезнет в черной дыре небытия? Если души нет, то наше существование — это колоссальная, бессмысленная трата энергии. Природа, вселенная нерациональна. Она создала невероятно сложный механизм — человеческое сознание — только для того, чтобы он сгнил в земле. Не верится. Интуитивно не верится.

Но, возможно, я просто боюсь. Боюсь небытия. И моя вера в душу — всего лишь защитный механизм, придуманный эго, которое не может смириться со своим уничтожением. Самый изощренный самообман. Мы так хотим быть особенными, чтобы наша история не заканчивалась на последней странице, что придумываем себе вечную жизнь души. Утешительную сказку.

И все же… Все же есть что-то, что не укладывается в эту материалистическую картину. Феномены, которые наука пока не объяснила. Клиническая смерть, когда люди видят себя со стороны, проносятся по тоннелю к свету, встречают умерших родственников. Медики говорят: это галлюцинации умирающего мозга, гипоксия. Но как тогда объяснить, что некоторые пациенты после возвращения к жизни точно описывают, что делали и говорили врачи в тот момент, когда их мозг был «мертв»? Телепатия, предчувствия, синхронизации — все то, что Юнг называл «синхронистичностью». Мелкие совпадения, которые складываются в узор, словно кто-то невидимой рукой направляет твою жизнь.

Может, душа — это не статичная сущность, а нечто, что мы выращиваем в себе на протяжении всей жизни? Как мускул. Одни его качают — любовью, состраданием, творчеством, поиском истины. И их душа становится сильной, яркой, осознанной. Другие позволяют ему атрофироваться — в эгоизме, цинизме, потреблении. И к концу жизни от души остается лишь слабый, едва теплящийся огонек. Тогда смерть — это не конец, а лишь момент, когда происходит «сбор урожая». Подводится итог: что ты вырастил? И эта «выращенная» душа, этот духовный багаж, переходит куда-то дальше, в иную форму существования. Или растворяется в мировой душе, в Боге, в Абсолюте, как капля возвращается в океан.

Но это опять домыслы. Вера. А хочется знания. Осязаемого, неопровержимого.

Я встаю и подхожу к окну. Ночь подходит к концу. На востоке появляется первая, едва заметная полоска света. Она постепенно размывает тьму, окрашивая небо в сиреневые, персиковые, золотые тона. Мир просыпается. Я вижу, как на ветке дерева сидит птица и чистит перышки. Она живая. В ней есть то же самое, что и во мне — жизнь. Что-то, что заставляет ее сердце биться, а глаза блестеть. Есть ли у нее душа? А у дерева, к которому она прижалась? Оно же живое, оно дышит, растет, чувствует боль, если его сломать. А у камня под ним? Он не живой в нашем понимании, но он