Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов Страница 19

— Имя?

— Называли графом. Один из нижних чинов слышал фамилию Толстой.

Даву перевел взгляд на стол, потом скосил глаза в мою сторону. Связал-таки со мной? Обидно, однако. Плохо, что у на меня все больше рычагов давления.

Писарь быстро заскреб пером. Теперь в распоряжении французов находился уже и Толстой — человек, командовавший отходом и державший людей у гати. Раньше Даву располагал Саламандрой, сведениями о машинах и пневматике, а также фактом захвата императора. С появлением графа он получил вторую дорогу к Отряду и сразу принялся искать, где они сходятся.

Врач работал быстро, разрезал ткань до плеча, очистил рану, потребовал еще тряпиц и велел лучше держать лампу. Толстой оставался без памяти, едва шевеля губами. Он мог звать людей, ругаться или просто цепляться за каждый вдох — слов я все равно не разобрал.

Я снова дернулся, уже слабее. Помощник врача сильнее прижал меня к подстилке. Даву проследил за движением, затем посмотрел на Толстого, Татьяну и Антипку. Вопросов не последовало: наших реакций ему хватило.

— Русских держать на местах, — распорядился он.

Офицер снял с Толстого пояс, забрал футляр с бумагами, кошель, часы, нож, платок и несколько мелочей из карманов. Солдат потянулся к сапогу, однако врач резко остановил его: тот мешал добраться до раны. После поднятой ладони Даву солдат отступил.

— Остальное собрать после, — сказал маршал. — Бумаги и знаки сразу ко мне. Русские записи перевести. Особо выписать имена.

Требование выписать имена мне не понравилось. По фамилиям французы доберутся до Отряда.

Татьяна смотрела в потолок, Антипка с усердием изображал тупого дворового.

Затянув новую повязку на груди графа, врач проверил дыхание. Толстой в сознание не пришел; из-за крови и копоти его лицо казалось осунувшимся и почти чужим. И все же передо мной лежал живой командир Отряда, друг, которого я послал на войну.

Облегчения я так и не испытал. Захватив раненого офицера, французы получили путь к моим людям.

Даву велел отложить допрос раненых. Я успел приготовиться к худшему: после пропажи императора французам хватало злости и на крик, и на кулак, и на саблю у лица. В лазарете уже собрались желающие доказать усердие — молодые офицеры, жандармы, солдаты у дверей. Каждый мог решить, будто именно он вытянет из русского пленника нужное слово.

Маршал выбрал другой порядок: отошел ко входу и подозвал двух офицеров, врача и писаря. Говорил он негромко, однако отдельные распоряжения доходили. Молодой офицер попытался возразить. Даву даже головы к нему не повернул, и офицер замолчал на середине фразы.

Даву берег нас для добычи сведений.

Солдаты у двери начали выходить по двое. Возле стола остались врач, помощники, писарь и караульные. Шума стало меньше, зато каждый русский теперь лежал под отдельным надзором.

Меня оставили у стены рядом с врачебным столом. Один караульный встал у ног, второй — немного позади изголовья. Веревки проверили, узел подтянули, после чего помощник врача вновь осмотрел повязку на боку. Воды дали два глотка; на третьем врач отнял кружку.

— Хватит.

И на том спасибо, язык перестал липнуть к небу, хотя дальнейших милостей никто не обещал.

Врач получил короткий приказ: часто проверять рану, не позволять мне уснуть, при бреде сразу звать офицера. Для французов я превратился в ценный груз, который обязан дышать. Французы связывали Саламандру с машинами, пневматикой и пропавшим Наполеоном; на долю Григория Пантелеевича оставалось совсем немного.

Толстого оставили на соседнем столе. Пока врач работал у его груди, санитар держал лампу, помощник подавал тряпицы и воду. Отдельный караульный расположился так, чтобы видеть лицо графа и слышать каждое движение губ. У изножья остался офицер с маленькой книжкой и пером. Даву явно ценил пленного.

Тяжелее всего приходилось с Татьяной. Она лежала в стороне, в грязном кафтане, с короткими волосами и повязкой у виска. Французы пока видели молодого русского с ударом по голове, служку либо человека при обозе. Врач проверил ее глаза, ощупал повязку, послушал дыхание. Я глядел в потолок, проклиная каждую секунду осмотра. Стоило ему внимательнее осмотреть раненого и тайна закончилась бы сразу.

По словам врача, трогать молодого русского было рано: при ударе по голове опасны лишние движения. Следовало оставить его под наблюдением до улучшения.

Даву скользнул по Татьяне равнодушным взглядом, и лучшей новости за весь день я еще не получал. Для маршала она оставалась слабым после удара русским мальчишкой.

Даву отдавал короткие распоряжения, а стоявший рядом офицер уточнял имена и места. Для каждого пленного завели отдельный лист. Меня записали как Григория Пантелеевича по прозвищу Саламандра, связанного с машиной и оружием без дыма, велено держать живым. Толстого назвали вероятным старшим при отходе и приказали сразу сообщать о любой речи. По Антипке предстояло выяснить хозяина. Татьяну пока обозначили как молодого русского с ударом головы, чье имя установят после.

Собрав офицеров ближе ко входу, Даву заговорил тише. Я различал обрывки: кто произнес прозвище Саламандра, кто назвал Толстого графом, кто видел старшего у гати, кто слышал имя Давыдова, кто заметил машину или указывал на вторую, кого из русских захватили живым.

До сих пор больше всего я боялся за «Аврору»: ушел ли Иван, выдержала ли трубка, сумел ли Фигнер удержать Наполеона, получилось ди увезти императора.

Через какое-то время врач подошел к Даву и негромко объяснил, что для ухода за ранеными придется задавать короткие вопросы: пить ли, где болит, хватает ли воздуха. Маршал согласно закивал.

Так нас разделили, оставив в одной комнате.

После ухода Даву в лазарете стало спокойнее. Врач занимался Толстым: один помощник держал лампу, второй подавал воду и чистые тряпицы, третий уносил таз. За маленьким столом возле двери сидел французский писарь, к которому по одному подводили солдата с перевязанной щекой, жандарма, проводника, офицера с грязью на сапогах. Их держали за спинами караульных, однако я все равно различал отдельные слова: Саламандра, граф, машина, Давыдов, стрелки без дыма, нижние корни, вода.

Пока французов занимала «Аврора», я держался простой линии: удар по голове, лес, темнота, ничего не помню, никого не видел. В плену полезно обеднить речь. Чем меньше фактов ты признаешь своими, тем меньше веревок получит враг.

С Толстым такая линия не работала. Он представлял опасность для всего Отряда. Граф знал Пахомова, Ивана, Фигнера и Давыдова; знал машины, стрелков и порядок отхода. Рядом сидел Антипка, свидетель при раненых и Татьяне.

У французов имелись разрозненные куски; главное теперь не помочь им все осознать.

Подойдя ко мне, врач развязал край бинта, осторожно прижал